Царь Петр любил порядок,
Почти как царь Иван,
И так же был не сладок,
Порой бывал и пьян.
Он молвил: «Мне вас жалко,
Вы сгинете вконец;
Но у меня есть палка,
И я вам всем отец!
Не далее как к Святкам
Я вам порядок дам!»
И тотчас за порядком
Уехал в Амстердам.
Во всякой мифологической системе присутствуют мифы о героях: это могут быть и первопредки, устанавливающие существующий социальный и политический порядок, и культурные герои, которые открывают человеку определенные знания, и герои-трикстеры, соединяющие в себе комизм и демоническое начало, полубоги-полулюди и т. д. В городском фольклоре функцию таких героев выполняют конкретные исторические персонажи. Центральное место в петербургском героическом пантеоне отводится Петру Великому: его образ включает в себя многие мифологические типажи. Вокруг него складывается культ: каждая эпоха ищет своего Петра.
Мы убедились, что образ Петра как демиурга связан с библейской идеей отвоевания пространства у водной стихии. И культ Петра связан с овладением морями. До революции во время морских парадов по Неве торжественно провозили собственноручно сделанную Петром лодку-верейку. Интересно, что первоначальный дворец Петра, ныне Домик Петра I на Петроградской стороне, уподоблялся капитанской рубке: он воспроизводил в плане хорошо знакомый царю жилой модуль капитана на большом парусном судне. После смерти Петра над его Домиком стали возводить кирпичный футляр, в Кунсткамере был открыт Мемориальный кабинет Петра, где хранились чучело любимого коня царя (конь носил женское имя — Лизетта) и его «восковая персона». Эта «мемория» была изготовлена скульптором Растрелли в год смерти Петра.
Дворец Петра I. Гравюра А. Богданова, 1779 г.
Российская национальная библиотека
Петр — это не только демиург, но и легендарный первопредок: в XIX веке появились типовые памятники императору, которыми украшались основанные им города. Обычно Петра изображали в мундире Преображенского полка в момент произнесения знаменитой речи перед Полтавским сражением. До революции эту речь учили наизусть воспитанники военных училищ. Она же помещена на мемориальную доску на Сампсониевском соборе Выборгской стороны, ее текст восходит к указу Петра, зачитанному перед войсками накануне сражения (как полагают современные исследователи, речь писал ближайший сподвижник Петра Феофан Прокопович): «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны бы вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего»[41]. Кстати, во время сражения две шведские пули пробили седло и шляпу императора, а третья, по легенде, попала в нательный крест. Память о Петре-воине чтили и до Октябрьской революции, и после: Екатерина II возложила на могилу Петра в Петропавловском соборе взятые при Чесме турецкие трофеи, а во времена блокады Ленинграда уходившие на фронт солдаты отдавали Петру воинские почести.
Мы представляем Петра почти что героем-полубогом, эдаким Гераклом: он вынослив, силен и имеет богатырское сложение. В Домике Петра сохранилась засечка, которая, как полагают, фиксирует его рост — выше двух метров. Однако судя по предметам из царского гардероба, который сегодня является частью эрмитажной коллекции, о богатырском сложении говорить не приходится. Фигура Петра была скорее «подиумной»: он был худощавым, узкоплечим, имел длинные руки и носил обувь, соответствующую сегодняшнему 40-му размеру. Неудивительно, что при таком телосложении он использовал для ходьбы трость, которая стала частью его образа. Походная трость хранилась в Императорском мемориальном кабинете в Кунсткамере. В восприятии потомков она превратилась в дубинку, обозначавшую «крепкую руку» Петра и русской власти. «Вы так милосердны и добры ко всем, Ваше Величество… а не худо бы было вам взять на время из Кунсткамеры дубинку Петра I», — посоветовал Александру I московский генерал-губернатор Ростопчин[42].
Кстати, гардероб Петра вовсе не был скромным, и царя можно смело назвать модником: он разбирался в одежде, любил и умел красиво и практично одеваться. До нас дошли около 300 предметов его гардероба, среди которых, например, тринадцать роскошных халатов.
Петр I наказывает генерал-полицмейстера А. Девиера. Рисунок Д. Янцена, 1843 г.
Ламбин Н. П. История Петра Великого. СПб., 1843
При этом в Петре можно найти и черты героя-трикстера: чего стоят его вечные «переодевания» — в урядника Петра Михайлова, в дьякона Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора Пахома… В фольклорных анекдотах он предстает лоцманом, крестным отцом матросского ребенка и т. д. Безусловно, Петр — культурный герой и даже культуртрегер в том отношении, что с его эпохой мы связываем появление многих привычных нам вещей на самом обыденном и повседневном уровне. Ко времени Петра мы относим появление табака (при Петре он был легализован, хотя известен стал раньше), кофе, селедки (голландское влияние, хотя последняя была известна в Новгороде и Пскове), картошки (на самом деле она появилась при Екатерине II) и так далее, вплоть до появления современного алфавита, бритья и представлений о точном времени и распорядке дня. Ради прививки пунктуальности русскому характеру Петр устраивал ежедневную пальбу из пушек, возвещавшую о начале работ или о перерывах, — о чем сегодня напоминает ежедневный полуденный выстрел из Петропавловской крепости.
Каждый из русских правителей обращался к фигуре Петра, пытаясь найти в нем созвучные черты. О желании апроприировать Петра говорят и надпись «Петру Первому — Екатерина Вторая» на Медном всаднике, и подчеркнутое сходство с ним конного монумента Николаю I («Не догонишь!» — гласит известный анекдот об этом замечательном памятнике). Однако мифологический образ Петра многослоен и парадоксальным образом двойственен. Петр-демиург начинает противопоставляться Петру-Антихристу, и такое восприятие царя было следствием колоссального внутреннего надрыва, вызванного его реформами. Глубина и революционный дух петровских преобразований не могли не вызвать отторжения как со стороны той части боярской верхушки, которую Петр «перетряхнул», выдвинув вперед людей из низов и иностранцев, так и со стороны более широких народных масс, которые «вытягивали» на себе бесконечные реформы, строительство новой столицы и тяжелую войну со шведами. А еще — ждали от каждого нового царя освобождения от крепостной зависимости.
Легенды о Петре стали складываться еще при его жизни: они отражали перипетии внутриполитической борьбы и в какой-то мере формулировали народное отношение к петровским реформам. Самая известная из этих легенд гласит, что царя подменили. Вероятно, она сложилась в первые годы царствования Петра. По Москве ползли слухи, что новый царь не царский ребенок, а подмену осуществил боярин Артамон Сергеевич Матвеев, игравший видную роль в последние годы царствования Алексея Михайловича, но пользовавшийся в народе дурной славой из-за своих связей с иностранцами. Вот рассказ, который был записан со слов сибирского каторжника.
Нынешний царь не печется о народе, а печется о немцах, потому что он и сам ихней породы, а не царского корня. Истинно я это ведаю. Жил я в Москве, и было нас человек двенадцать, и мы ночи сиживали над святыми книгами, а с нами беседовал верховой священник и сказывал мне и товарищам моим. Как-де воцарился государь царь наш и великий князь Алексей Михайлович и совокупился с царицею Натальей Кирилловной и она-де, государыня, рожала царевен. И близ рождения он, государь, изволил ей, царице, говорить: «Ежели-де будет царевна, я-де тебя постригу!» И она, государыня царица, призвав Артамона Сергеевича, сказала ему ту тайну, что царь на нее гневен. И когда родила царевну, Артамон Сергеевич учинил сокровенно: взял из немецкой слободы младенца и подменил вместо того младенца, и поныне она в немецкой слободе жива, и по тому делу ему, Артамону Сергеевичу, великое время стало от нее, царицы, за такое умышление[43].
В другой версии легенды, запись которой приводится знаменитым историком XIX века Сергеем Соловьевым и датируется им 1704 годом, фигурирует Стекольное, то есть Стокгольм. Царя подменили враги России — шведы, и в этом им помогают изменники-бояре, но царь в итоге спасается (кстати, Петра в Стокгольме никогда не было, хотя существовали народные песни о хождении царя в шведские земли и русские войска действительно вели боевые действия у шведской столицы, правда, позже — в 1719–1720 годах).
Как государь и его ближние люди были за морем и ходил он по немецким землям и был в Стекольном, а в немецкой земле Стекольное царство держит девица, и та девица над государем ругалась, ставила на горячую сковороду и, сняв со сковороды, велела его бросить в темницу. И как та девица была именинница и в то время князья ее и бояре стали ей говорить: «Пожалуй, государыня, ради такого своего дни выпусти его, государя». И она им сказала: «Подите, посмотрите: буде он валяется, и для вашего прошения выпущу». И князи и бояре, посмотря его, государя, ей сказали: «Томен, государыня!» И она им сказала: «Коли томен, и вы его выньте». И они его вынув, отпустили. И он пришел к нашим боярам, и бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья, и в ту бочку хотели его положить, и про то уведал стрелец, и, прибежав к государю к постеле, говорил: «Царь-государь! Изволь встать и выйти: ничего ты не ведаешь, что над тобою чинитца». И он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в ту бочку, бросили в море[44].
Обе легенды имеют явное народное происхождение и используют универсальные сказочные мотивы подмены ребенка и закатывания в бочку (эти же мотивы использованы Пушкиным в «Сказке о царе Салтане»). Загадочная фигура девицы — королевы Стекольного царства — может косвенно перекликаться с характерным для народного лубка персонажем — Вавилонской блудницей из Апокалипсиса (или с героиней церковных апокрифов — царицей Савской). Легенды о подмене царя носят явный антибоярский и антинемецкий характер, но никак не антицарский. Их появлению могли способствовать и слухи, вызванные длительным отсутствием Петра во время Великого посольства (1697–1698), и то, что он часто прибегал к двойничеству, надевал на себя маски, что было непривычным для средневекового сознания: в Великом посольстве он путешествовал под чужим именем, из Азовского похода 1696 года возвращался как капитан Петр Алексеев, а во время празднества шел в черном немецком платье за санями адмирала Лефорта.
Петр I во время Великого посольства. Гравюра неизвестного автора, XVII–XVIII вв.
Österreichische Nationalbibliothek
Как считал крупнейший советский фольклорист и историк Кирилл Васильевич Чистов, эти легенды можно типологически рассматривать как часть большой русской утопической традиции, в которой фигура царя становится сакральной. Царь должен избавить народ от крепостничества и тягот, но злые силы строят царю-избавителю всевозможные козни. «Царь хочет, но бояре не дают». С подобными легендами связывают одну из форм народной борьбы с феодализмом — самозванчество. Первой в ряду самозванческих легенд была легенда о царевиче Дмитрии, который якобы спасся от убийц в Угличе. Как отмечает Чистов, «в сознании народа возникла и стала играть значительную роль притягательная фигура “природного” царевича, который хотел народу добра, но был отстранен Годуновым от царства, много лет страдал вместе со всеми от несправедливостей бояр и царя Бориса и должен явиться и осуществить народные надежды»[45]. Этой легендой и был силен Лжедмитрий, который в итоге взял власть в свои руки после смерти Годунова. Во времена Петра самозванческих политических проектов не было (а надежда на избавление «переносилась» на царевича Алексея), но при Екатерине II, во время крупнейшего народного восстания, Емельян Пугачев выдавал себя за спасшегося императора Петра III. За него же выдавал себя и Кондратий Селиванов — глава секты скопцов. Скопцы видели в Селиванове божественного искупителя, который освободит мир от скверны, а также императора Петра Федоровича, оскопленного в Голштинии и спасшегося от козней Екатерины II. Кстати, по той же схеме строятся современные церковно-монархические легенды о чудесном спасении императора Николая II, который якобы встречался со Сталиным на секретной даче в Сухуми и консультировал его по государственным делам (а царевич Алексей стал председателем Совета министров СССР — Алексеем Николаевичем Косыгиным).
Легенда о Федоре Кузьмиче и мифология скопцов
Известна легенда о том, что Александр I инсценировал свою смерть, ушел в Сибирь, где стал праведным старцем Федором Кузьмичом (святым Федором Томским). Она тоже, по-видимому, имеет народное происхождение. Неожиданная кончина императора в Таганроге в ноябре 1825 года и последующие за ней события, включая восстание декабристов, породили в народе множество слухов. Отказ от власти законного наследника престола Константина привел к его идеализации в глазах народа: злому Николаю противостоял добрый Константин. В нем стали видеть царя-заступника крестьян: в народе говорили, что Константина не хотят отпускать в Петербург польские мужики, так как боятся, что их изведут злые паны. Говорили, что Александр, мол, и сам хотел освободить крестьян, да не позволили «сенаторы». А потом вместо Константина избрали на царство Николая. «За Константина и конституцию!» — кричали солдаты во время восстания декабристов. Декабристам, которые действительно желали отменить крепостничество, надо было как-то объяснять свои действия рядовым солдатам, свято верившим в царя-заступника.
Слухи о Константине и чуть ли не насильственной смерти Александра могли стать ядром легенды о Федоре Кузьмиче. Затем, когда легенда обрела популярность, в нее стали вплетаться мотивы историй о духовном перерождении царя: Александр I уходит странствовать в Сибирь, чтобы искупить грех отцеубийства (Александр знал о заговоре против своего отца, но ничего не сделал).
В XIX веке старец Федор Кузьмич приобрел огромную славу: внук Николая I, великий князь Николай Михайлович, посвятил ему целую книгу. В ней приводятся подложные, как считал князь, записки Федора Кузьмича, обращенные к Николаю I: «Без совести сославший Александра, от чего аз нынче так страдающь брату вероломно вопию». Интересовался легендой о старце и Лев Толстой: он работал над повестью о Федоре Кузьмиче незадолго до бегства из Ясной Поляны.
Современный интернет-фольклор объясняет причины ухода Александра I из мира тем, что он присоединился к секте скопцов, став скопческим императором: «Достаточно посмотреть на его парадные портреты, как сразу видна типично скопческая конституция его тела. Ведь после оскопления изменение гормонального фона приводит к тому, что в чертах проявляется женственность: увеличиваются бедра, растут ложные груди, выпадают усы и борода. Более того, есть и скульптура Александра I в женском обличье — это фигура ангела на Александрийском столпе на площади перед Зимним дворцом»[46].
Такая легенда действительно ходила в среде скопцов: якобы Павел I был убит из-за того, что отказался оскопиться, а Александр согласился и поэтому стал царем. Скопцы рассказывали историю о том, что сенаторы вызвали Александра проверить, оскоплен ли он, и, когда убедились, что да, так оно и есть, решили его умертвить. От смерти Александра спас брат Константин, тоже скопец: он выхватил саблю и сенаторов порубил, а Александру сказал так: «Эх ты, курицы испугался!»
Существуют свидетельства, что мистически настроенный царь действительно посетил главу секты Кондратия Селиванова: тот жил в столице, в родном для нынешнего президента России Басковом переулке. Благодаря покровительству обер-прокурора Синода Голицына Селиванов имел известность в привилегированных кругах, и царь «навестил» его накануне Аустерлица (1805 год) с целью посоветоваться: Селиванов якобы рекомендовал ему не затевать войну с французами. В архивах сохранился проект, представленный царскому правительству вступившим в скопческую секту польским дворянином Еленским. Он предусматривал превращение России в теократическое государство, управляемое членами Таинственной церкви, то есть скопцами: они должны были консультировать высшие административные и военные круги империи. Этот проект в числе других источников, возможно, послужил основанием для сюжета пушкинской «Сказки о золотом петушке», где действуют царь и евнух-звездочет.
Старец Фёдор Кузьмич. Картина неизвестного художника, 2-я половина XIX в.
Из фондов Томского областного краеведческого музея имени Михаила Бонифатьевича Шатилова
В одной из версий легенд о подмененном царе историческую фигуру Петра «апроприируют» сами старообрядцы. Согласно легенде, Петр заблудился в глухом финском лесу и никак не мог выйти. Отчаявшись, царь прибегает к крайней мере — перекрещивается двумя перстами, как в детстве его учила мать. Тут из леса к нему выходит святой старец и объясняет, что Петру нужно покаяться и перестать творить дьявольские дела. Раскаявшийся Петр преодолевает ряд духовных испытаний и оказывается погребенным заживо, но уже в старинном платье и с бородой. «И видит царь Петр, что и обличье у него другое, и одежда совсем иная, не немецкая, а как царю подобает по старому русскому обычаю и вере старой, истинной. До пояса выросла бородка шелковая, кафтан молитвенный, сапожки сафьянные, в ручках лестовка узловатая, а на голове волосики в скобочку принаряжены и чистым маслецом смазаны, мертвого же волоса и в помине нет. Духом царь Петр возрадовался и сейчас на молитву встал, благо и подручничек в указанном месте находился, и кропильница с кадильницей тут же на особливом столике положены». Истинный Петр вдохновляет староверов на борьбу с новыми порядками. Тем временем бояре подменяют Петра на ложного царя, который продолжает гонения на истинную веру и в итоге приказывает изловить Петра настоящего. Палачи пытаются казнить его разными способами (например, топят в Неве, надев жернов на шею), но ничего не выходит, пока сам Петр не принимает смерть через сожжение в огненной избе: «…как сруб гореть перестал, повелел кости сожженного найти, чтобы их в порошок истолочь и по ветру пустить. Искали, искали, а тех костей так и не нашли… а царь Петр ложный призадумался, и с того времени людям старого обычая многие послабления делали и в срубах жечь перестали»[47].
В старообрядческой среде фигура Петра прочно ассоциировалась с фигурой Антихриста: в наиболее радикальных течениях старообрядчества, таких как бегуны, «век Антихриста» начался еще с патриарха Никона. Старообрядцы верили, что Петр и его отец Алексей Михайлович — два овечьих рога на голове выходящего из земли зверя, который видел Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли: он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон» (Отк. 13:11). Этот зверь — Антихрист — «сделает то, что всем — малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их или на чело их» (Отк. 13:16). Под этим начертанием понимался знак, который ставился при Петре I рекрутам на руки (хотя ставился он на левую, а не на правую руку), а также проводившиеся царем переписи. Принятый Петром императорский титул трактовался как число зверя. «Кто имеет ум, тот сочти число зверя… число его шестьсот шестьдесят шесть» (Отк. 13:18). В допетровское время на Руси существовала система записи цифр буквами алфавита, где каждая буква имела цифровой эквивалент. Если сложить числовое значение букв в слове «император» в написании «іператор»[48], то получится шестьсот шестьдесят шесть, то есть число зверя. Учрежденный Петром Правительствующий сенат «есть Антихристов совет», так как то же число дает сложение букв в слове «сенаторы». Медный всадник — это всадник Апокалипсиса, а попранный медный змей под ним — ветхозаветный штандарт. Старообрядцы вспоминали, что на самом деле медный змий в Библии играет роль спасителя еврейского народа во время странствования по пустыне, а в Новом Завете с ним даже сравнивается Иисус, «и как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому» (Ин. 3:15). «Царь змеи раздавить не сумел, и прижатая стала наш идол…»[49] — скажет спустя два века поэт Иннокентий Анненский.
Само имя Петр отсылает нас к «первоеретику» — Симону Волхву, которого старообрядцы называли «Симон Петров». Интересно, что на Петровских воротах в Петропавловской крепости апостол Петр (он же — аллегорически — Петр I) побеждает именно этого чернокнижника. Кстати, гностик Симон Волхв — это важнейшая фигура многих оккультных учений, начиная от теософии Блаватской и заканчивая сатанизмом Алистера Кроули. У Петра, как у Антихриста, были «коровьи ноги» и «собачьи кудри», так как он носил немецкую обувь на каблуке и ввел ношение парика. Брадобритие и налог на бороду, введенный Петром для всех сословий, кроме крестьянского, также воспринимались как признаки Антихриста. Точку зрения старообрядцев емко выразил современный философ Александр Дугин в размышлениях о «брадолюбии»: «Когда человек скребет себя… с точки зрения символизма он сам себя кастрирует… Морды первыми стали брить жрецы Изиды, которые кастрировали себя… Бритье и кастрация — это фактически одно и то же… <…> человек без бороды — это все равно что без штанов»[50]. После Петра вернуть себе окладистую бороду из императоров отважился только Александр III, да и то, по-видимому, под влиянием европейской моды на нее.
На известной фреске Страшного суда в Знаменском соборе Великого Новгорода изображен высокий бритый человек в шляпе и немецком наряде — то ли иностранец, то ли (по местному преданию) Петр I. Надо сказать, что эту церковь, построенную для хранения главной новгородской святыни — чудотворной иконы Знамения Пресвятой Богородицы, — расписывали костромские мастера в 1702 году, то есть во время Северной войны. Во фресках некоторые усматривают прославление побед русского оружия над шведами — гонителями православных карел и новгородцев. Однако костромские мастера (из круга известного иконописца Гурия Никитина) вполне могли быть старообрядцам или, по крайней мере, симпатизировать раскольникам.
Максим Грек. Неизвестный мастер, XIX в.
Из собрания Государственного бюджетного учреждения культуры «Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан»
Если Петр — Антихрист, то и Петербург есть созданный им мираж, его зловещий маскарад. Интересно, что в эпоху Серебряного века в эзотерических кругах Петербурга сложился культ антипода Петербурга — града Китежа, и даже совершались очистительные паломничества на берег озера Светлояр, где, по преданию старообрядцев, и был сокрыт Китеж-град. Озеро трижды нужно было оползти на коленях, о чем с восторгом рассказывал Пришвин в повести «У стен града невидимого».
Вне воли медного Петра —
Нам нет дорог:
нас водит на болоте
Огней бесовская игра.
Святая Русь покрыта Русью грешной,
И нет в тот град путей,
Куда зовет призывный и нездешний
Подводный благовест церквей[51].
Восприятию Петра как Антихриста способствовал и Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор — уникальное карнавальное действие Петровской эпохи, которое было своего рода «контринициацией» соратников и ближайших единомышленников Петра. «Действа» собора были призваны глубоко порвать с московской стариной. Ненависть вызывали не столько сами церковные порядки, сколько особое, несколько ханжеское церковное благочестие, которое насаждалось отцом Петра — Алексеем Михайловичем, а также притязания церкви на власть: у того же Алексея Михайловича был конфликт с патриархом Никоном. Никон мыслил себя чуть ли не главой вселенского православия и уж точно не ниже самого царя.
Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти — церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора — тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой Ржевской», которую нужно было целовать в груди.
В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых — оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей»[52].
Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.
«Как мыши кота хоронили». Русский лубок, 1725 г.
Wikimedia Commons
На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:
Небылица в лицах,
найденная в старых светлицах,
оберчена в черных тряпицах, —
как мыши кота погребают,
недруга своего провожают,
последнюю честь с церемонией отдавали.
Был престарелый кот казанский,
урожденец астраханский,
имел разум сибирский,
ус сусастерский.
Жил, славно ел-пил, плел лапти, носил сапоги,
сладко ел и сладко бдел,
умер в серый четвер,
в шестопятое число, в жидовский шабаш.
Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца — января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях… Державный покойник наш — не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?»[53] Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).
«Кот Казанский». Русский лубок, XVIII в.
Wikimedia Commons
Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты — потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.