Ленинград вообще необыкновенно приспособлен для катастроф…
Эта холодная река, над которой всегда тяжелые тучи,
эти угрожающие закаты, эта оперная, страшная луна…
Черная вода с желтыми отблесками света…
Все страшно. Я не представляю себе, как выглядят
катастрофы и беды в Москве: там ведь нет всего этого.
Общим местом почти любого исследования в области мифологии Петербурга является утверждение «умышленного» характера города: фраза Достоевского «Петербург — самый отвлеченный и умышленный город на свете» стала своего рода клише. Под «умышленностью» понимается обычно следующее. Петербург относится к тем немногочисленным историческим городам мира, которые возникли «не из потребности общества», а исключительно из соображений политической целесообразности, «по единоличной воле деспота»[24]. Такими городами в мировой истории были столица империи Великих Моголов Агра в Индии или основанная Александром Македонским Александрия в Египте.
Петербург действительно всецело детище Петра, и названия города — Петроград, Петрополь, Питер, град Петров — отсылают нас к отцу-основателю города, а отнюдь не к святому Петру, в честь которого Петербург назван. Однако Петербург — не Абу-Даби, не город небоскребов в пустыне; его появление обусловлено не волей одного человека, а сложными процессами развития русского государства и общества в предшествующие реформам Петра десятилетия. И тем не менее начало строительства города окружено такой плотной завесой мифологии, что действительно кажется: он возник ex nihilo — из ничего, а мифы призваны хоть как-то рационализировать это чудесное появление.
Устье реки Невы до основания Санкт-Петербурга. Фрагмент шведской «Генеральной карты провинции Ингерманладия», составленной Э. Белингом, 1678 г.
National Library of Sweden / Wikimedia Commons
Исторический контекст возникновения Петербурга хорошо известен. Россия к концу XVII века ощущала острую необходимость развивать морские торговые пути. Это было условием выживания государства и народа в стремительно менявшемся политическом ландшафте мира, где морская торговля играла исключительную роль. Единственным портовым городом Московского царства на тот момент был Архангельск. Возить товары туда было далеко и неудобно, навигация была короткой и опасной. Предпринятая Петром война за Балтику оказалась идеальным решением, тем более воевали за бывшие новгородские земли, а у Швеции было много врагов в Европе (чем Петр умело пользовался в своей внешней политике). Петербург стал ответом на геополитический вызов времени. Понятно, что для защиты торговых путей требовался сильный военно-морской флот, для его строительства нужны были технологии, которые можно было взять только у европейцев. Отсюда — стремление Московского царства сблизиться с Европой, перенять на Западе прогрессивный технологический уклад и, как следствие, образ жизни. Строительство Петербурга стало актом преображения русской жизни на продвинутый европейский манер. Этот европейский вектор русского бытия на самом деле существовал задолго до Петра Великого: Московское царство стало серьезно открываться Западной Европе еще при первых Романовых, а может, и раньше. Уже в XVII веке русская церковная культура начала постепенно впитывать западные образцы, «обмирщаться», то есть становиться светской, как в Европе. В Москве работала греко-латинская академия и существовал Кокуй — немецкая слобода, в которой фактически воспитывался наследник престола, будущий царь-реформатор… Строительство Петербурга придавало процессу европеизации России по-настоящему азиатский размах.
Но за чистой исторической прагматикой — необходимостью строить флот и рубить «окно в Европу» — было, конечно, и еще что-то — то, что невозможно объяснить рационально. Петр строил свой город с присущим русскому человеку умением терять голову: в письмах Меншикову он называет Петербург «парадизом», а Меншиков в ответ — «святой землей»[25]. Да и название Санкт-Петербург возможно трактовать как «святой город Петра». «Правильной» калькой с немецкого был бы Санкт-Петерсбург — с притяжательным суффиксом «c» (как в английском — Saint-Petersburg), однако название строится по славянской модели, давая двойную трактовку топонима: или город Святого Петра, или святой город Петра.
Петербург обрел статус столицы фактически в 1712 году: впервые в официальной бумаге город назван «царствующим градом» (само по себе это словосочетание адресует к Царьграду — Константинополю). До заключения Ништадтского мира в 1721 году — то есть в течение девяти лет — столица России располагалась на землях, формально принадлежавших Швеции, логистически и культурно отрезанных от большой России. Дидро указывал Екатерине Великой на удивительное положение Петербурга, говоря, по сути дела, не о самом городе, а об уязвимости от такой чрезмерной открытости России Западу: столица империи «как сердце — в мизинце… даже маленькая рана — смертельна!». А Ключевский обратил внимание на то, что если уж Петру требовалось «прорубить окно в Европу», то следовало бы переместить столицу России, например, в отвоеванную у шведов Ригу, которая была хорошо укреплена и находилась прямо на Балтийском море, а не в его «медвежьем углe» — на мелководье Финского залива. Тем не менее выбор пал именно на Петербург. Здесь можно было строить «из ничего», заново и с чистого листа, как бы окончательно порвав с предшествующей традицией. В 1714 году Петр издал указ о запрещении каменного строительства где бы то ни было помимо Петербурга: таким образом, каменный петербургский парадиз был зримо противопоставлен деревянной Руси.
Основание Санкт-Петербурга. Гравюра П. А. Новелли, до 1804 г.
Wikimedia Commons
Мы видим, что Петербург — город, созданный всем русским XVII веком с его страстными религиозными переживаниями, которые выразились в церковном расколе 1666 года и в постоянных ожиданиях скорейшего конца света. Но с Петербургом этот век заканчивается. Эпоха Петра является водоразделом между Древней Русью и новой Россией: в широком смысле Древней Русью мы называем допетровскую Россию. Петербург знаменует собой коренной слом предыдущей эпохи, исторический надрыв. Это важнейшая мифологема города. Она проявляется в очень разных вариациях: прежде всего в том, что Петербург не укорененный город. Он построен на зыбких основаниях: «на берегу пустынных волн», на топях и болотах, на костях строителей. «В болотные топи велел [царь] втоптать тела ста тысяч мужиков», — напишет польский поэт Адам Мицкевич[26]. При всей абсурдности таких утверждений они необыкновенно живучи. Хорошо известно, что при шведах провинция Ингерманландия была далекой окраиной королевства, тем не менее достаточно обжитой. К слову, в районе Охты находился целый шведский город Ниен, на месте Летнего сада — шведская усадьба, русские и финские деревни располагались по берегам Невы и на островах. По Неве активно сплавляли лес. Болотистыми были лишь отдельные участки невской дельты, да и в России умели строить и на болотах, и в худших природных условиях (вспомним, к примеру, грандиозную крепость на Соловках). Несмотря на тяготы первых лет строительства города, вряд ли можно говорить о каких-то невероятных жертвах среди строителей. Известно, что работы осуществлялись в теплый сезон — с конца марта по октябрь, причем артели присылали на стройку сменами на два-три месяца, по окончании которых они отправлялись домой. Из-за войны рабочих катастрофически не хватало, поэтому их берегли. Современный анализ исторических документов показывает, что «смертность среди первых строителей Петербурга, составлявшая в среднем 6–8%, была обычной для того времени и во много раз меньше цифр, приводимых иностранными наблюдателями»[27].
В крайнем своем воплощении мифологему «умышленности» Петербурга мы встречаем в современной «альтернативной истории», которая утверждает, что Петербург был откопан, что это — легендарный древний славянский город Винета, погрузившийся под воду вместе с северной страной Гипербореей в результате чудовищного катаклизма, вызванного, вероятнее всего, инверсией магнитного поля Земли («переполюсовкой»). Доказательства обширны. Здесь и «вкопанные в землю» цокольные этажи старинных зданий, хотя известно, что весь XVIII век в Петербурге строили «дома на погребах». При частых наводнениях жилые покои в таких домах оставались нетронутыми. До нас дошел в практически первозданном виде дом Троекурова на 6-й линии Васильевского острова, 13, у Андреевского собора: сейчас в нем работает ресторан, и «погреба» можно увидеть воочию. Здесь и колонны Исаакиевского собора, которые, само собой, невозможно было изготовить в условиях XIX века, хотя весь процесс строительства хорошо задокументирован вплоть до смет, а модели старинных механизмов для работы с камнем хранятся в музее Горного института. В Выборге, откуда привозили знаменитый розовый гранит рапакиви, можно увидеть заготовки колонн, а в Республике Карелии, в пяти часах езды от Петербурга, на месте каменоломен, где добывали мрамор в том числе и для Исаакиевского собора, сегодня работает популярный музей под открытым небом — горный парк «Рускеала».
Надо сказать, мысль о том, что город был обнаружен уже готовым, впервые была сформулирована в фантастической повести «Саламандра» (1841), которую написал директор Румянцевского музея, мистик и «русский Фауст» князь Владимир Одоевский. В этом тексте приводится якобы финская легенда об основании Петербурга.
И стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает, и наверху земли одна топь остается… Царь… смотрит, нет еще его города. «Ничего вы не умеете делать», — сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю[28].
Для города «вне контекста» само его основание становится космогонией — творением целого мира, в котором Петр Великий выступает в роли творца-демиурга. В знаменитой книге «Душа Петербурга» 1922 года культуролог Николай Анциферов показал, что строки об основании города в пушкинском «Медном всаднике» напрямую связаны с Шестодневом. Пушкин рассказывает миф о рождении Петербурга так же, как Книга Бытия рассказывает о творении мира и человека (Быт. 1:1–31).
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
<…>
И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
<…>
Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво…
Иллюстрация А. Бенуа к поэме А. Пушкина «Медный всадник», по изданию 1936 г.
Wikimedia Commons
Здесь, как и во всей поэме, Петр не назван по имени: имя Бога в Библии табуируется. Петербург творится словом и мыслью: «И сказал Бог: да будет свет! И стал свет» (Быт. 1:3)[29]. Сам акт творения заканчивается «любованием» его результатами: «И увидел Бог, что это — хорошо» (Быт. 1:10).
Развивая мысль Анциферова, следует заметить, что creatio ex nihilo не единственная космогоническая концепция, которая присутствует в Библии. По мнению ряда исследователей, библейский Шестоднев представляет собой развитие ближневосточного мифа о примордиальном сражении Бога с чудовищем, символизирующим силы зла. Отголоски этого мифа мы находим и в Библии, например у пророка Исайи: «Восстань, мышца Господня… Не ты ли сразила Раава, поразила крокодила?» (Ис. 51:9) — или в Псалмах: «Ты размозжил головы Левиафана, отдал его в пищу диким зверям!» (Пс. 73:14.) Как и в историях о примордиальной битве, хаос все же не уничтожен и не изгнан, но лишь ограничен, то есть встроен в космический порядок безопасным для мира образом: верхние воды отделены от нижних, тьма — от света, а с Левиафаном заключен договор о подчинении. Могущество Бога, таким образом, состоит не в отсутствии противных Ему сил, но во власти удерживать эти силы в определенном для них месте и препятствовать их выходу за границы. «Мир в принципе находится в опасности. Лишь властное вмешательство Бога и его вечная бдительность предотвращают катастрофу»[30].
Если Петр Великий — демиург, то город удерживается от гибели его «вечной бдительностью», вечным сражением с силами хаоса. «Медный всадник, — мы все находимся в вибрации его меди», — скажет Александр Блок. На памятнике Петру Первому на Сенатской площади конь топчет змею, которая во многих культурах является олицетворением хтонических сил, а композиция памятника, безусловно, связана с образом святого Георгия — героя-змееборца. Исчезновение Медного всадника приведет к гибели города — так утверждает старинная легенда о «сне майора Батурина», которая могла лечь в основу пушкинской поэмы или, наоборот, была поэмой порождена:
В 1812 году, когда опасность вторжения грозила Петербургу, государь Александр Павлович предполагал увезти статую Петра Великого, и на этот предмет статс-секретарю Молчанову было отпущено несколько тысяч рублей. В приемную к князю Голицыну, масону и духовидцу, повадился ходить какой-то майор Батурин. Он добился свидания с князем (другом царевым) и передал ему, что его, Батурина, преследует один и тот же сон. Он видит себя на Сенатской площади. Лик Петра поворачивается. Всадник съезжает со скалы своей и направляется по петербургским улицам к Каменному острову, где жил тогда Александр Павлович. Всадник въезжает на двор Каменноостровского дворца, из которого выходит к нему навстречу задумчивый и озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию? — говорит ему Петр Великий. — Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается тяжело-звонкое скаканье. Пораженный рассказом Батурина, князь Голицын, сам сновидец, передает сновиденье государю, и в результате статуя Петра Великого оставлена в покое[31].
Главной угрозой творения являются укрощенные примордиальные силы, готовые в любой момент взбунтоваться и уничтожить все живое. В Библии такой бунт описан в истории потопа. Она излагается в нескольких очень разных вариантах. Согласно одному из них, так называемому жреческому кодексу Пятикнижия, потоп вызван тем, что «разверзлись все источники великой бездны и отворились небесные окна» (Быт. 7:11). Картина представляется таковой: мир находится посреди первозданного хаоса, словно плавает в мировом океане. Космос, отделенный от хаоса, упорядочен и пригоден для жизни, однако границы между хаосом и космосом не являются непроницаемыми: у хаоса есть возможность проникнуть в космос через «источники бездны» и «окна в небе» («хляби небесные»). И именно это и случается во время потопа — допущенный к действию хаос врывается в мир и уничтожает жизнь. В другом источнике сказания о потопе — который в библеистике называется «яхвист» — говорится, что катастрофа вызвана умножением греха. Это кара за первородный грех. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле… И раскаялся Господь, что создал на земле человека… И сказал Господь: “Истреблю с лица земли человеков!”» (Быт. 6:5–7).
Наводнение в Санкт-Петербурге 19 ноября 1824 года. Рисунок неизвестного автора из ежегодника с описанием примечательных объектов и событий, изданного в Вене в 1825 г.
К. Э. Рейнольд (ред.): Воспоминания о примечательных предметах и событиях, том V, Вена, 1825 г., стр. 64 / Wikimedia Commons
Культуролог Константин Душенко считает, что именно библейская история потопа легла в основу петербургской эсхатологии. В пушкинском «Медном всаднике» речь идет о вполне конкретном наводнении, случившемся 7 ноября 1824 года, но сам текст носит универсальный характер: он описывает сценарий гибели творения Петра в морской пучине. Заметим, что у Пушкина, прямо как в жреческом кодексе Пятикнижия, потоп вызван бунтом хтонических сил, когда-то побежденных Петром, но стремящихся взять реванш. С выходом в свет пушкинской поэмы «идея конца стала сутью города, вошла в его сознание», а напоминание о бушующей стихии стало частью его визуального кода»[32] — в городе появились таблички о высоте воды на русском и немецком языках. Светская байка утверждала, что младший современник наводнения Михаил Лермонтов «любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом»[33].
В других же версиях этой городской мифологемы потоп — это наказание за первородный грех новой столицы, за гибель первостроителей города (датский посланник «насчитал» аж 60 тысяч погибших!). А если говорить шире — то и за грехи всей царской России. Поэтому потоп погубит не только Петербург, но и деспотическую царскую власть. Постепенно легенда о неотвратимом возмездии, которое настигнет город, начинает инкорпорировать другие легенды: «пророчество» царицы Евдокии, историю о кикиморе на колокольне Троицкой церкви, представления старообрядцев о Петре как об Антихристе…
Пророчество первой жены Петра Евдокии Лопухиной, которая была заточена в монастырь еще в 1698 году, записано со слов царевича Алексея на следствии в 1718 году: «…и было-де откровение ей самой [Евдокии] и иным… что Питербурх не устоит за нами: “Быть-де ему пусту; многие-де о сем говорят”»[34]. Интересно, что Евдокия ничего не говорила о потопе: ее слова, скорее всего, адресовались к болезни Петра и возможной сдаче новой столицы шведам. Само выражение «быть пусту», скорее всего, является аллюзией на ветхозаветные пророчества. Пророк Иеремия возвещает о гибели Иерусалима и вавилонском пленении евреев так: «Дом сей сделается пустым» (Иер. 22:5). В пользу библейского первоисточника этих слов говорит и то, что откровение внушил Евдокии ее духовник — ростовский епископ Досифей. Епископ обещал царице, что Петр к ней вернется, они родят детей, а жизнь народа станет легче, если только «строение Петербурга умалилось и престало».
Литовский замок и рынок в 1921 г. (сверху). Руины на Васильевском острове в 1921 г. (снизу). Гравюры А. Шиллинговского из цикла «Петербург. Руины и возрождение», 1923 г.
Шиллинговский П. А. Петербург. Руины и возрождение. Гравюры на дереве. Петербург: Полиграфический отдел Академии художеств, 1923
История о кикиморе также восходит к следственным материалам Петровской эпохи. В протоколах Тайной канцелярии за 1722 год описывается такой случай. Якобы на колокольне Троицкой церкви по ночам стали раздаваться странные звуки — «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания». Дело было под Рождество, и поп Герасим заключил, что в храме завелась кикимора. Прослышавший об этом дьякон Федосеев понял, что это неспроста, а потому что «Питербурху пустеть будет»[35], о чем и пошли слухи по городу. За свои прорицания Федосеев получил три года каторги, а история стала известной благодаря трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: она изложена на первых страницах этого произведения, когда-то входившего в школьную программу. Заметим, что мотива наводнения в истории с кикиморой тоже нет. Под запустением дьякон мог иметь в виду, например, пожар: еще в 1710 году на Петроградской стороне случился страшный пожар, уничтоживший в числе прочего и Троицкую церковь, где служил дьякон.
Кикиморы происходят из умерших некрещеными детей, погубленных или проклятых своими матерями. Кикимору чаще всего представляют в виде уродливой, сухой и скрюченной старушки. Однако она может выглядеть как маленькая девочка, обитающая на печи, в подпечье или в подполье. Появление кикиморы в легенде о запустении города как бы намекает: Петербург — мертвое детище Петра.
Эсхатологическая перспектива искупительного потопа позволяет включать в себя отдельные элементы легенд о запустении города, выстраивая их в стройное целое. Предчувствие гибели Петербурга обостряется в начале XX века — накануне Первой мировой войны, а затем — в Гражданскую войну, когда возникла вполне реальная угроза захвата Петрограда немцами («когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал…» — напишет Анна Ахматова в 1917 году[36]). Гибель Петербурга воспринимается как возмездие за «европейскую авантюру» Петра, и легенда прочно входит в тексты Серебряного века. Дмитрий Мережковский, автор эссе «Петербургу быть пусту», соединяет несколько мотивов воедино и рассказывает «старинную петербургскую легенду» следующим образом.
Старики сказывают, на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся… С вещим ужасом слушали все, и казалось возможным пророчество: там, где был Петербург, — водная гладь с двумя торчащими, как мачты кораблей затопленных, шпицами, Адмиралтейским и Петропавловским[37].
Интересно, что эсхатологические ожидания в каком-то смысле оправдывались: в 1924 году, ровно через сто лет после страшного наводнения 1824 года, в Ленинграде случилось еще одно, второе по величине, которое унесло жизни нескольких сотен человек. Напомним и о том, что планы немцев включали полное уничтожение Ленинграда в 1941 году.
Помимо чудесного явления Петербурга «из тьмы лесов, из топи блат» и его последующей гибели в водах искупительного потопа, существует еще одна модель, на основе которой формируются мифы о начале и конце города. Она связана с мессианской историософией Петербурга, то есть с представлениями о предназначении города в русской и мировой истории как Града Божьего. Петровский «парадиз» был прямым развитием историософских концепций допетровской Руси — «Москва — Третий Рим» и ее поздней разновидности «Москва — новый Иерусалим». Концепция Руси как святого места возникает на фоне важнейших событий второй половины XV века: падения Константинополя в 1453 году и окончательного свержения монголо-татарского ига в 1480-м. Укрепившаяся Москва стала считать себя прямой наследницей Рима — и последней подлинно христианской страной Европы (если не считать Грузию). «Два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать», — напишет монах псковского Елеазарова монастыря Филофей великому князю Василию III[38]. Москва оказывается, таким образом, землей спасения, и русский царь становится библейским Мессией. Если падет и он, то придет Антихрист. Его ждали сначала в 1492 году (7000 год от сотворения мира), а затем в 1524-м, когда Европу должен был поразить потоп, на случай чего даже строились ковчеги. К слову сказать, именно в это время Дюрер создает цикл гравюр-иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова, а на стенах кремлевских храмов появляются апокалиптические фрески.
Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра А. Дюрера, 1498 г.
The Metropolitan Museum of Art
В конце XVI века у русских храмов начинают появляться луковичные главки, которые, вероятнее всего, восходят к кувуклию или киворию — балдахину, сооруженному непосредственно над Гробом Господним. Подобие кивория можно увидеть внутри Спаса на Крови — это сень над мостовой, где был убит Александр II. Сам Спас на Крови повторяет архитектуру храма Василия Блаженного на Красной площади — одного из первых храмов с луковичными главками: в Москве его именовали не иначе как Иерусалимом. Привычные нам луковки являются следствием сложившихся к XVI веку представлений о всемирно-исторической роли православия.
В архитектуре Петербурга луковка противопоставлена шпилю, который формирует силуэт города: шпиль Адмиралтейства, шпиль Петропавловского собора, шпили церквей Симеона и Анны и архангела Михаила. «Готический шпиц выражает собой стремление ввысь, подъемлющее от земли к небу каменные громады», — напишет князь Евгений Трубецкой в эссе «Умозрение в красках». Говоря о шпиле, следует, конечно, помнить голландские пристрастия Петра, который любил украшать постройки «логотипами» на шестах, поэтому на верфях у него — парусник, а на храме — ангел. Однако в Петербурге и шпили особые. Во-первых, в Европе шпили никто не золотил: это в России золотили купола церквей. Во-вторых, среди прототипов самого высокого шпиля — у Петропавловского собора — можно назвать не только церкви Кристофера Рена в Лондоне, копенгагенскую или рижские башни (все это Петр видел во время заграничных поездок), но и шатровую колокольню в Коломенском, и в целом шатровое строительство XVII века… И наконец, идея храма над крепостью глубоко чужда европейской традиции, где крепость — цитадель власти, а вовсе не Новый Иерусалим.
В XVII веке Романовы трансформировали идею Филофея, провозгласив Москву Новым Иерусалимом. На Истре патриархом Никоном был выстроен Новоиерусалимский монастырь, топография которого буквально повторяла топографию Святой земли, а главный храм монастыря — Воскресенский — был построен по образцу храма Гроба Господня в Иерусалиме.
Небесным Иерусалимом можно назвать и Михайловский замок в Петербурге. По крайней мере, так считала Людмила Хайкина — крупнейший специалист по истории замка. Ассоциации с культовой постройкой вызывают названия замковых ворот: Зачатейские, Рождественские, Воскресенские. Замок выстроен по самой неожиданной схеме — это квадрат с вписанным в него восьмигранником. Такой план отсылает нас к сакральной геометрии: в Апокалипсисе квадрат — форма Небесного Иерусалима: «Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта» (Отк. 21:16). А восьмиугольник является символом восьмого дня творения — воскресения Иисуса Христа и начала Вечности. Наконец, на главном фасаде замка помещена чуть-чуть измененная фраза из Псалтыри «Дому Твоему подобает Святыня Господня в долготу дней» (Пс. 92:1). Если бы Павел не изменил в ней одно слово, то надпись была бы кощунственной, ведь в 92-м псалме говорится именно об Иерусалимском храме! Вспомним, что и на коронации Павел I представлял себя как своего рода мессию и последнего подлинно христианского государя разложившейся Европы. Парадный въезд в Москву состоялся в Вербное воскресенье, торжественная церемония венчания на царство — на Пасху, а во время церемонии государь облачился в расшитую ризу, которая уподоблялась одеждам Христа.
В этом контексте строительство Петром своего «парадиза» представляет собой продолжение существовавшей до него традиции «иеротопии», то есть создания сакральных пространств. Еще в XIX веке в Эрмитаже была обнаружена рукопись «О зачатии и здании славного града Санкт-Петербурга», которую приписывают Петру Крекшину. Крекшин — чиновник, занимавшийся строительными работами в Кронштадте, — собирал для Елизаветы Петровны материалы об истории царствования Петра Великого. Считается, что рукопись «О зачатии…» относится к его масштабному, но неоконченному труду. К этой рукописи восходят и две самые популярные легенды об основании Петропавловской крепости.
В июне 1712 года, на Троицу, рядом с деревянной церковью Петром I был заложен новый каменный Петропавловский собор. Согласно легенде, в основание собора был помещен ковчег с частицами мощей святого Андрея Первозванного. Впрочем, по другой версии той же легенды, ковчег был закопан при закладке самой крепости в мае 1703 года. Местонахождение ковчега неизвестно, а работавшие на Заячьем острове археологи никогда не находили ничего подобного.
Для обозначения места, где надлежало устроить въезд в крепость, царь будто бы собственноручно срубил две березы и вкопал их в землю наподобие арки. В этот самый момент в небе над островом появился орел, который затем спустился и сел прямо на эти условные ворота. Присутствовавшие сочли это необычайно благоприятным знаком, а когда царь прошел под воротами, ефрейтор Одинцов передал птицу государю, и орел уселся прямо на плече Петра… Сообразительную птицу, тонко понимавшую политический момент, поселили на Березовом острове, а впоследствии перевели в Кронштадт и наградили званием коменданта[39].
В предании о ковчеге с мощами Андрея Первозванного подчеркивается особый сакральный характер закладываемого города, ведь мощи кладутся в основание храма. По преданию, изложенному в «Повести временных лет» (начало XII века), апостол Андрей поставил крест на Киевских горах и прошел по пути «из варяг в греки», побывав в Новгороде (где, между прочим, удивился баням). На Валааме существует предание, что Андрей дошел и до Валаамских островов на Ладоге, где в Никоновской бухте в XIX веке был установлен поклонный крест в память этого события. Эпитет «первозванный» подчеркивает то, что Андрей был призван Христом раньше своего брата — апостола Петра, который является основателем христианской кафедры в Риме. По мысли М. Ю. Лотмана, в мифологии Петербурга Андрей «замещает» Петра — так же, как Петербург замещает собой Рим. Герб Петербурга — два скрещенных диагонально якоря лапами вверх — адресуется и к диагональному кресту святого Андрея, и к гербу Ватикана (то есть города святого Петра), на котором изображены два скрещенных ключа бородками вверх — в том же положении.
Первостроители Санкт-Петербурга — архитекторы Н. Микетти, М. Земцов и Д. Трезини на плане города, составленным пленным шведским топографом К. Койетом, 1721 г.
Stockholm. Krigsarkivet. SFP Petersburg. Nr. 26. / Wikimedia Commons
Что касается легенды об орле, то она отсылает к известному на Руси преданию об основании Второго Рима — Константинополя. При закладке города императору Константину было знамение: из норы вдруг выползла большая змея, но тут с неба ниспал орел, схватил ее когтями и взмыл ввысь. Змея стала обвиваться вокруг птицы и в конце концов одолела ее. Они упали на землю, но люди, убив змею, освободили орла. Книжники истолковали этот знак как победу «басурман» над христианами и последующую за этим окончательную победу христиан. Это пророчество включалось в наши летописи в свете надежд на освобождение Константинополя русским царем, который вновь водрузит крест над Святой Софией.
Обратим внимание, что в петербургской легенде орел ни с кем не сражается, а садится на ворота в знак благословения города. Орел — это символ и империи (Римской и Византийской), и евангелиста Иоанна, автора Откровения — последней книги Библии, которая воспроизводит ветхозаветные пророчества о Небесном Иерусалиме. Легенда, приведенная Крекшиным, говорит: Петербург основан как Новый Иерусалим, а арка, на которую садится орел, уподобляется Триумфальной арке.
Продолжение традиции строительства Новых Иерусалимов в XX веке можно увидеть в проектах советских утопических городов будущего. Сам Советский Союз мыслил себя «землей спасения»: советскими архитекторами активно разрабатывалась проблематика городов нового типа, где сами быт и архитектурная среда будут оказывать на человека преобразующее воздействие. В Ленинграде в 1920-е годы концептуальной разработкой таких городов занимался близкий к Казимиру Малевичу архитектор Лазарь Хидекель. Он предложил идею парящих в воздухе городов: такие города должны были преодолеть главное ограничение любой архитектуры — силу тяжести.
В 1960-е годы ученики Хидекеля из Ленинградского института строительных инженеров (ЛИСИ) спроектируют в Ленинградской области пионерский лагерь для трудных подростков «Прометей». В основу его архитектуры ляжет реальный проект обитаемой лунной станции. Лагерь будет построен силами воспитанников: об этом уникальном педагогическом опыте снимут фильм «Пацаны». Сегодня «Прометей» представляет собой живописные руины.
Московские триумфальные ворота в Санкт-Петербурге. Фотография К. Буллы, 1890-е гг.
Wikimedia Commons
С аркой неочевидным образом связана архитектура самой Петропавловской крепости. Парадный вход в крепость — это Петровские ворота, являющиеся триумфальной аркой. На них немецким скульптором Конрадом Оснером вырезан деревянный барельеф с апокрифическим сюжетом о том, как апостолы Петр и Павел вступили в спор о вере с волхвом Симоном, который в подтверждение своих слов поднялся в небо и стал летать. Однако молитвами апостолов он был низвержен с неба на землю, что является аллегорией победы России над Швецией в Северной войне. Сюжет этот можно понимать и шире: например, предположить, что здание в центре барельефа — это храм. Именно к нему обращены взоры всех действующих лиц. Петербург был основан в День Святой Троицы, то есть в день рождения христианской церкви, когда на апостолов сошел Святой Дух. Как отмечает искусствовед Ирина Баринова, «местом сошествия Святого Духа была Сионская горница в Граде Давидове: она стала матерью всех церквей — “Святым Сионом”. Полагаем, что на барельефе Петровских ворот символически изображен именно этот первый христианский храм. Он опирается на мощный фундамент из камней… <…> В центре — самый большой, нарочито правильной формы, квадратный камень. Он символизирует Христа — краеугольный камень, положенный на Сионе (Ис. 28:16); 12 камней символизируют апостолов: на этом основании покоится церковь — народ Божий, сопоставленная с храмом и с небесным градом — “Новым Иерусалимом”»[40].
Развитие темы арки мы обнаруживаем на фасадах Петропавловского собора. Главный фасад — тот, над которым возведен шпиль с ангелом, — решен архитектором Доменико Трезини путем компилирования частей фасада римской церкви Иль-Джезу, служившей образцом для всей барочной архитектуры Европы. В основе фасада Иль-Джезу — триумфальная арка с завитками. Она прославляет победу католиков над еретиками (в Иль-Джезу похоронен Игнатий де Лойола — основатель ордена иезуитов, созданного для борьбы с еретиками). Противоположный же фасад — рядом с кладбищем комендантов крепости — прямое повторение мотива Петровских ворот. Само движение по крепости становится своего рода мессианским триумфальным шествием, но главная арка спрятана внутри собора — это большой резной иконостас с открытыми царскими вратами в форме арки.
Нужно сказать несколько слов о триумфальной арке как таковой. Казалось бы, вещь это глубоко западная, латинская. Хотя сама идея была позаимствована у этрусков (первоначально войска проходили через специальные городские ворота с целью ритуального очищения), римляне наделили ее новым смыслом — чествования императора. Из римской архитектуры porta triumphalis перекочевала в готику с ее резными порталами, потом перешла в барокко, став частью барочного театрального карнавала, отзвуком которого были и петровские ассамблеи, и триумфы по случаю одержанных над шведами побед…
Петровская эпоха породила бесчисленное количество арок: в Петербурге они сооружались и на Троицкой площади, и у Меншиковского дворца на Васильевском острове, и в Кронштадте; они были деревянными и «огненными», в виде фейерверков, когда небо расцвечивалось арками, украшенными «символами и эмблематами». Не стоит, однако, искать истоки петровских арок лишь в карнавальной стихии барокко. Христианский Восток знал и свою арку — так называемые Золотые ворота, сначала в Иерусалиме и в Константинополе, а затем в Киеве и во Владимире. Надвратные церкви на Руси возводились над городскими стенами, стенами монастырей и крепостных сооружений. Спасская башня Московского Кремля и Петровские ворота Петропавловской крепости стоят в одном ряду с теми вратами, которые ожидают прихода Мессии.
Иконостас был вырезан в Москве, в мастерской Ивана Зарудного, который, в числе прочего, занимался сооружением грандиозных триумфальных ворот в Москве — сначала по случаю Полтавы, а потом и Ништадтского мира. На самой верхней перекладине иконостаса нанесено пророчество о Небесном Иерусалиме, которое включено в пасхальные песнопения: «Светися, светися новый Иерусалиме, слава бо Господня на тебе возсия» (Ис. 60:1).