Огромная подводная ступень,
Ведущая в Нептуновы владенья, —
Там стынет Скандинавия, как тень,
Вся — в ослепительном одном виденье.
Среди городов с населением более миллиона человек Петербург — самый северный. Мифология города не могла не соотноситься с мифологическими системами, уже сложившимися у северных народов: финно-угров и скандинавов. «Допетровский Петербург» не мог не стать своего рода «питающим субстратом» городской мифологии, и мы убедимся, что уже в первые десятилетия его существования мифология местного населения стала переосмысляться и накладываться на новый городской ландшафт. Наиболее яркое визуальное выражение мифологические образы севера нашли в эпоху модерна. Неслучайно модерн в Петербурге называют северным: петербургская его версия куда больше связана с культурным и мифологическим полем Скандинавии — в противовес московскому модерну, который в большей степени ориентировался на наследие Древней Руси. «Я всегда смутно чувствовал особенное значение Финляндии для петербуржца и что сюда ездили додумать то, чего нельзя было додумать в Петербурге», — напишет Осип Мандельштам[5].
Что же за народы населяли территории, на которых возник Петербург? Этническая предыстория города хорошо изучена. Карельский перешеек, дельта и берега Невы, а также побережье Финского залива и Ладожского озера еще со времен Новгородской республики стали северо-западным фронтиром русского государства: в орбите Новгорода оказались жившие здесь народы финно-угорской языковой группы. К северу от современного Петербурга, на Карельском перешейке, жили карелы. К югу от Невы — водь и ижора. Русские летописи называли все финно-угорские народы севера чудью: это слово родственно слову «чужой» (а также «чудак»). В русском фольклоре есть представление о мифической чуди белоглазой, живущей на болотах и в диких лесах.
Выборгский замок. Литография Т. Форстена, 1848 г.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
Стратегическими соперниками новгородцев на северо-западе были шведы. К востоку от современного Петербурга, на южном берегу Ладоги, еще за несколько веков до появления Новгорода находилась и древнейшая колония викингов — Альдейгьюборг (Старая Ладога), с которой связан летописный рассказ о призвании на Русь варягов и которая упомянута в скандинавских сагах. На рубеже XIII и XIV веков шведами во главе с маршалом Торгильсом Кнутссоном были заложены Выборгский замок и крепость Ландскрона («венец земли»). Последняя располагалась прямо напротив современного Смольного собора, в устье реки Охты, и просуществовала всего около двух лет, после чего была разрушена новгородцами и карелами. Для шведов эти земли тоже были фронтиром, и их колонизация воспринималась в терминах привнесения христианской веры, о чем говорят, например, такие строки шведской хроники начала XIV века:
В земли язычников двинулись шведы.
Трудности ждали их, раны и беды.
Дрались язычники что было сил.
Тех, кто в поход шел, конунг просил,
крепость построить чтоб постарались
там, где чужие леса простирались,
там, где кончалась Христова земля[6].
В конце XVII — начале XVIII века в результате ослабления Московского царства в ходе Ливонской войны, а затем и Смуты эти земли стали частью Шведского королевства — провинцией Ингерманландией. На месте Ландскроны появился город Ниен с крепостью Ниеншанц («невская крепость»). План Ниеншанца удивительно похож на план Петропавловской крепости, с которой и начнется Петербург. В отличие от новгородцев, шведы проводили на покоренных землях достаточно жесткую политику насильственного обращения местного населения в свою веру. Карелы оказались практически выдавлены со своих территорий, куда шведы заселили «лояльных» финнов из соседних областей. Так на землях, где возник Петербург, появляется еще один мощный финно-угорский этнос — финны-ингерманландцы.
Со Старой Ладогой связано предание о гибели Вещего Олега от змеи, которая, по предсказанию волхва, выползла из черепа любимого коня: сохранилась даже Олегова могила — живописный курган на окраине Старой Ладоги. Впрочем, археологические раскопки не обнаружили погребения внутри кургана, да и в новгородской версии легенды конь не упомянут (он появляется в киевской версии в «Повести временных лет»). Хотя культ коня на Ладоге все-таки зафиксирован: на острове Коневец есть Конь-камень.
В пушкинской «Песне о вещем Олеге» волю богов князю Олегу сообщает «вдохновенный кудесник». На Русском Севере кудесниками называли финно-угорских шаманов, которые шаманили с помощью «куда», то есть бубна. У финно-угорских народов не было запрета на совершение ритуальных практик в присутствии русских. То же правило, по-видимому, работало и в обратную сторону.
Следы присутствия финно-угорских народов повсюду сохраняются в топонимике Петербурга, имеющей явный крен в сторону непонятных финских названий. И вокруг финно-угорских географических названий начинают возникать особые «топонимические легенды» — легенды, на свой лад объясняющие названия из далекого прошлого. Так, например, в бестселлере петербургского краеведения XIX века — в книге Михаила Пыляева «Старый Петербург: рассказы из былой жизни столицы» — приводится топонимическая легенда о происхождении названия района Автово на юге Петербурга.
Объезжая наиболее пострадавшие прибрежные места на Петергофской дороге, Александр I посетил одно селение, которое было совершенно уничтожено наводнением. Разоренные крестьяне собрались вокруг императора и горько плакали. Вызвав из среды их старичка, государь велел ему рассказывать, кто и что потерял. Старик начал по-своему: «Все, батюшка царь, все погибло: вот у афтово домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтово двух коней, четырех коров затопило, у афтово» — и т. д. «Хорошо, — сказал император, — это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда объяснили государю, что старик употреблял «афтово» вместо «этого». Посмеясь своей ошибке, государь приказал выстроить на высокой насыпи нынешнюю красивую деревню и назвать ее Афтово[7].
На самом деле Александр I тут ни при чем: название Автово происходит от финского слова, означающего «пустошь». Финно-угорские названия сохранили многие исторические районы Петербурга: например, Лахта («бухточка, небольшой залив»), Охта («медведь» или, согласно другой версии, «приток, рукав реки»), Коломяги («горка с оврагом»), Пулково («брусника»). Один из самых красивых мостов Петербурга — Старо-Калинкин мост в Коломне[8] с четырьмя живописными башнями, — назван по имени деревни Кальюла. Деревня Купсила дала имя району Купчино, а Лиихала стала деревней Лигово, которая, в свою очередь, передала название Лиговскому проспекту — самой «хулиганской улице» в центре Петербурга. По подсчетам специалистов, в границах Нотебургского и Копорского ленов Ингерманландии, то есть на территории современной Санкт-Петербургской агломерации, на конец XVII века насчитывалось 904 населенных пункта (а всего в Ингерманландии — 1991 поселение). Шведы сохраняли принципы административного деления новгородских времен — погосты и уезды[9].
Старо-Калинкин мост в Санкт-Петербурге. Современная фотография.
© Алексей Фёдоров, Wikimedia Commons
Долгое время считалось, что и название Невы имеет финно-угорское происхождение: топоним связывали с финским словом neva, обозначающим безлесное болото. Предполагали, что от этого слова происходит и старинное название Ладожского озера, зафиксированное в русских летописях, — Нево. Однако современные исследователи склоняются к тому, что название реки отражает ее геологическую историю: современный вид река Нева приняла не позднее третьего тысячелетия до нашей эры. По геологическим меркам это почти вчера, и в названии реки присутствует древний индоевропейский корень, означающий «новая»[10].
Топонимикой северный след в мифологии Петербурга, однако, не ограничивается. 47-я руна «Калевалы» — эпической поэмы, составленной на основе древних карело-финских мифов, рунических и обрядовых текстов финским ученым Элиасом Лённротом в XIX веке, — описывает путешествие по Неве, то есть по пути «из варяг в греки». Именно здесь главные герои «Калевалы» — старец Вяйнямейнен и кузнец Ильмаринен — встречают загадочную деву Ильматар, прародительницу мира, «мать, древнейшую на свете».
Вот шумит река пред ними,
Разлилась широким морем.
Начал строить Вяйнямейнен,
Начал ловко ладить лодку,
Мастерить в лесу принялся.
Сам кователь Ильмаринен
Руль еловый к лодке сделал,
Из сосны он сделал весла.
Так была готова лодка
Вместе с веслами, с крюками;
Лодку на воду спускают,
Смастерили, опустили,
По Неве-реке поплыли,
По Неве вокруг мысочка.
Ильматар, краса-девица,
Дочка первая творенья,
Появилась им навстречу (45: 127–144)[11].
Ильматар — она же Луоннотар, предвечная дева (аналог скандинавских норн или греческих мойр), — рассказывает героям об исчезновении огня: дева убаюкивает огонь в люльке, но по ее неосмотрительности ребенок падает в озеро, где его съедает сиг, а затем форель и, наконец, щука. Эту щуку — существо низшего, водного мира («по щучьему велению») — герои затем с большим трудом вылавливают. Согласно раннему преданию об основании Петербурга, которое приводит Петр Крекшин, автор еще первой половины XVIII века, местные жители видели чудесный свет. Крекшин приписывает этот свет благословению святого Андрея Первозванного, который когда-то путешествовал по варяжскому пути.
…Издревле на оных местах многажды видимо было света сияние, и в году начатия войны со Швецией видим же был свет велик; мнили жители, яко горят леса королевские, выкатанные по берегам Невы-реки, которые приуготовлены в отпуск в Стекголм; по сшествии, видев свет, удивлялись. В 1701 году, в ночь Рождества Христова, видим же был свет окольным жителям мест оных, и мнили быть пожару. По сшествии видели у сосны все сучье наполнено было вощаных свеч горящих[12].
Ильматар. Картина Р. Экмана, 1860 г.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
В 47-й руне «Калевалы» Вяйнямейнен мастерит лодку. В эпических песнях Карелии фигура старца иногда отождествлялась с Петром Великим, а изготовление лодки — с созданием русского флота. Огонь, потерянный Ильматар и обретенный героями «Калевалы», был высечен верховным богом Укко — богом-громовержцем, аналогом славянского Перуна или скандинавского Тора. Укко катает небесные камни, и раздается гром, и у финнов с культом Укко связано представление о волшебных каменных топорах (аналог молота Тора). Святилищами Укко были рощи: одна из таких, можжевеловая роща Уккола, находилась неподалеку от современных Гостилиц, бывшего имения Кирилла Разумовского, и была уничтожена лютеранскими пасторами в XVIII веке, о чем есть документальные свидетельства. О священной роще ижорцев рассказывает и Михаил Пыляев в «Старом Петербурге»:
Новгородский архиепископ Макарий прилагал большие старания об истреблении язычества; посланный им инок Илья порубил и сжег священные рощи, потопил обожаемые камни и много «разорил злых обычаев», как говорит летописец. В числе таких языческих святых мест долго считалось место в 10 верстах от Петербурга, по Рижской дороге, где стояла большая липа, ветви которой переплелись со стволами ближайших дерев, так что составляли природную беседку, в которой нередко и Петр Великий отдыхал. На этом месте собирались ижорки на Иванов день и проводили ночь при большом огне, с плачем, пением и пляской; в конце собрания здесь сжигали белого петуха, делая заклинания[13].
О приношениях Укко в священных рощах рассказывается в предисловии к Псалтыри XVI века родоначальника финской письменности, просветителя Микаэля Агриколы. В этом тексте приводятся списки карельских и финских богов:
И когда отсеются весной,
распивают кубок Укко.
Туда приносили чашу Укко
и допьяна упивались девицы и бабы.
Тогда учинялось там много постыдного,
так что было и слышно, и видно.
Когда Рауни, жена Укко, фыркала,
сердито рычал с севера Укко[14].
Культ Укко связан и с почитанием расколотых камней, которые называются «гром-камни». Расколотый на три части валун — Укко-киви — располагается на вершине горы Кирхгоф, одной из трех гор Дудергофской возвышенности под Петербургом. Финское название Дудергофа — Туутари — происходит от слова, обозначающего гору с безлесной вершиной, лысую гору. На таких финны праздновали главный языческий праздник, Юханнус, — день летнего солнцестояния, который трансформировался затем в Иванов день: в дохристианскую эпоху этот праздник был посвящен богу-громовержцу Укко.
Лемминкяйнен у огенного озера. Картина Р. Экмана, 1867 г. Отправляясь в Похъёлу, Лемминкяйнен возносит молитву богу-громовержцу Укко.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
Сегодня Туутари — это популярный среди горожан большой горнолыжный курорт, а название праздника Юханнус, как полагают некоторые исследователи, могло запечатлеться в названии Заячьего острова, на котором в 1703 году была заложена Петропавловская крепость, с чего и начался Петербург. Известно, что названия многих петербургских островов — Каменный, Крестовский, Заячий — это дословный перевод финских топонимов: киви-саари, ристи-саари и янис-саари. А слово «янис» (заяц) созвучно имени Иван, то есть остров не заячий, а Иванов. В шведских источниках остров назывался Веселый или Чертов, что указывает на праздники в честь бога-громовержца. Такие праздники сопровождались зажиганием на берегу множества костров одновременно, иногда даже сжиганием деревянной, конической башни, а самый главный костер назывался укко-кокко.
Но, вероятно, самый яркий след финского бога-громовержца Укко — это постамент Медного всадника. Созданный для Екатерины Великой французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе памятник Петру I покоится именно на гром-камне. Этот камень был обнаружен в урочище Конная Лахта близ современной Лахты — рядом с местом, где сегодня находится небоскреб «Газпрома». Лахта связана с уже упомянутым феноменом героизации фигуры Петра в народной культуре Севера: именно в Лахте, согласно фольклорному рассказу, Петр Великий простудился, спасая из холодной осенней воды потерпевших кораблекрушение моряков, а затем заболел и умер. В Лахте была часовня и росла «петровская ель», украшенная иконами. В 1919 году Александр Блок, любивший гулять на взморье, напишет об этом месте: «Из двух иконок, прибитых к сухой сосне, одна выкрадена, а у другой остался только оклад. Лица святых не то смыты дождем, не то выцарапаны». (В мифологическом рассказе о смертельной простуде Петра есть отзвук древнейших представлений о необходимости принести строительную жертву при закладке города, храма, здания.)
В пушкинской поэме Медный всадник скачет на север — туда, где на отдаленном острове бедный Евгений умирает на пороге дома Параши. Анна Ахматова считала, что Пушкин намекал на остров Голодай, где, как он полагал, были похоронены пятеро казненных декабристов. Согласно последним исследованиям, найденные в советское время на острове захоронения, над которыми был даже поставлен памятник, не принадлежат декабристам[15].
Необыкновенные размеры гром-камня, наличие собственного имени, характер растительности вокруг — сдвоенные и кривые деревья, которые, судя по сохранившейся гравюре, росли у подножия камня, — а также водный источник рядом свидетельствуют о культовом характере этого камня, что отразилось и в городском фольклоре. Знаменитый поэт Серебряного века Максимилиан Волошин называет гром-камень алтарным:
Я нес в себе — багровый, как гнойник,
Горячечный и триумфальный город,
Построенный на трупах, на костях
«Всея Руси» — во мраке финских топей,
Со шпилями церквей и кораблей,
С застенками подводных казематов,
С водой стоячей, вправленной в гранит,
С дворцами цвета пламени и мяса,
С белесоватым мороком ночей,
С алтарным камнем финских чернобогов,
Растоптанным копытами коня,
И с озаренным лаврами и гневом
Безумным ликом медного Петра[16].
Известно, что скульптор яростно отстаивал образное решение поставить всадника на «дикую глыбу» — как перед заказчицей, так и перед коллегами по цеху. Современники Фальконе считали безумной идею найти в окрестностях Петербурга скалу необходимого размера, а затем еще и доставить ее в центр города. Сама доставка гром-камня, растянувшаяся на два года, стала выдающимся достижением русской технической мысли. Камень был сначала помещен на деревянную платформу; платформа зимой перемещалась по рельсам-желобам, внутри которых были шары, до специально построенной на берегу Финского залива пристани, где ее загрузили на баржу, приводимую в движение двумя большими парусниками. Баржу со скалой провели по Неве мимо Зимнего дворца в годовщину коронации Екатерины. В честь доставки гром-камня была отчеканена медаль с девизом «Дерзновению подобно», а о самом памятнике современники говорили: «Подлинно богиня богу посвящает».
Озеро, образовавшееся на месте извлечения гром-камня. Современная фотография.
Wikimedia Commons
Появление гром-камня в центре Петербурга произвело столь сильное впечатление, что на кладбищах, по-видимому, возник особый тип надгробия — это крест, поставленный на гром-камень, где последний служит своего рода Голгофой. Такие надгробия можно увидеть на Смоленском кладбище Васильевского острова, в Александро-Невской лавре и других некрополях.
Использование каменной глыбы как постамента позволило Фальконе новаторски решить главную художественную задачу памятника — передать на пластическом языке идею неколебимой воли Петра, меняющего ход истории. «Сей камень служит разительным образцом того состояния России, в котором она пребывала до времен своего основателя», — отметит Карамзин[17]. Форма гром-камня отдаленно напоминает силуэт коня; постамент — особенно если смотреть на гром-камень сзади — формирует своего рода лестницу, что дополнительно подчеркивает движение лошади, разбивая его на отдельные фазы. «Общее основное впечатление — застывшее бурное движение. Медный всадник, неподвижно возвышаясь на своем звонко скачущем коне среди окрестной мглы, преисполнен древнего ужаса», — отмечает знаменитый историк Петербурга Николай Анциферов[18].
Транспортировка гром-камня. Гравюра из книги М. Карбури, греческого военного инженера на русской службе, 1777 г.
Bibliothek Zürich
Чуть ли не с момента появления монумента на Сенатской площади обсуждается символика змеи, которую топчет всадник. Заметим, что змея на камне — это не только образ вселенского зла, но еще и древнейший образ молнии, главного атрибута бога-громовержца, в том числе и Укко.
Акустика сакральных мест: легенда о Грохочущей пещере
Среди камней, почитаемых на Севере, некоторые исследователи выделяют звенящие камни. Говорят также об особой акустике сакральных мест: в том же Дудергофе существовало предание о тройном эхе. Известная выборгская легенда рассказывает о некоем громе, который поразил осаждавшие в 1492 году город русские войска, обратив их в бегство. Якобы шведы взорвали уже взятую русскими башню или собственный арсенал… Или положили в подкоп дьявольское зелье из селитры, серы, извести, гадюк и жаб: у тогдашнего коменданта крепости Кнута Поссе была репутация чернокнижника. Средневековые историки приписывали «выборгский гром» акустическому воздействию Грохочущей пещеры: если запустить в нее животное, оттуда раздается грохот такой силы, что «эта пещера в одно мгновение может погубить или изувечить гораздо больше людей, чем самая мощная бомбарда»[19]. И хотя под Выборгом нет пещер, Грохочущая пещера даже была отмечена на морской карте Скандинавии, выполненной Олафом Магнусом в начале XVI века.
Редкую сцену змееборства можно увидеть в убранстве одной из самых загадочных построек начала XX века — дома страхового общества «Россия» на Большой Морской улице, 35. Сегодня в этом здании располагается музейно-выставочный комплекс «Росфото». На площадке верхнего этажа парадной лестницы сохранился дореволюционный витраж. Он изображает битву бога Тора с морским змеем Ёрмунгандом, причем у Тора есть топорик — вспомним топор Укко. Согласно скандинавским сагам, в последней битве богов и чудовищ Тор победит змея, но поток яда из пасти чудовища погубит самого бога грома. Вероятно, победа Тора каким-то образом была связана с идеей страхования, которому не страшен разгул стихии… А может, дело обстоит несколько иначе. Этажом ниже Тора находится витраж с переплетенными крылатыми драконами — этот рисунок и сегодня популярен среди поклонников татуировок и арийской теории. В пользу оккультного следа в убранстве дома на Большой Морской говорят и пентакль, который можно увидеть над аркой входа внутри здания, и стилизованные руны, нанесенные на ремешки водосточных труб и на латунные пластинки на перилах главной лестницы. Если пентаграмму еще можно как-то связать со страхованием (тоже охранный символ), то рунические символы в ту эпоху понимались не иначе как утерянный алфавит древних ариев (в 1930-е годы нацистское оккультное общество «Аненербе» активно занималось в Швеции их фиксацией и изучением).
Майоликовое панно на Доме страхового общества «Россия» в Санкт-Петербурге, 1907 г.
Золотое руно, журнал художественный, литературный и критический, апрель, 1907, № 4. М.: Типолитография Т-ва И. Н. Кушнерев и К.
Для эпохи северного модерна — архитектурного стиля, зародившегося на рубеже XIX и XX веков, — здание на Морской улице в каком-то смысле можно считать программным. Оно было построено в 1905–1906 годах архитекторами Александром Гимпелем и Василием Ильяшевым для крупнейшей страховой фирмы дореволюционной России, которая, помимо прочего, владела доходными домами в обеих столицах (в Москве обществу принадлежал большой кирпичный дом на Сретенке — так называемый Сретенский замок).
Модерн отличается от предшествующей ему эпохи эклектики (или, как принято говорить сегодня, историзма) особой утонченностью и декоративностью, попыткой чувственно соединиться с давно ушедшей эпохой, восстановить разрушенный «золотой век». Для северного модерна таким веком были Скандинавия эпохи викингов и легендарный север «Калевалы». Общий облик здания на Морской — это своего рода крепость на скале. Орнаменты на его фасаде включают не только солярные и лунные знаки, но и мотивы народного зодчества, например имитации резных наличников-«полотенец». Модерн воспроизводит мир прошлого, создавая осязаемую скандинавскую сказку. Фасад здания венчает большой майоликовый фриз «Северная жизнь», выполненный по эскизам Николая Рериха и изображающий осаду крепости древнерусским воинством. У сюжета нет определенного мифологического прообраза, это обобщенный образ ушедшей героической эпохи: он адресует и к былинам, и к скандинавскому эпосу, и к «Калевале».
Карело-финская мифология изобилует существами низшего порядка: духами усопших, демонами, домовыми. Изображения таких мифологических существ можно увидеть на камине, который находится на втором этаже здания на Большой Морской: он стоит у самых касс музейного комплекса «Росфото» и украшен маскаронами, изображающими гримасы карельских духов. Эта работа известного финского архитектора Вильхо Пенттиля, который разрабатывал эскизы для завода изразцовых печей и каминов в Або («абовские печи» пользовались огромной популярностью в дореволюционной России). В представлении финнов существует целый мифический народ, обитающий под землей и изредка выходящий наружу, — это маахисы. Можно предположить, что на камине в «Росфото» красуются именно они. Маахисы отличаются безобразной наружностью и в своем перевернутом подземном мире ходят вверх ногами. Зато они любят животных и жестоко наказывают тех, кто их мучает. Отзвук историй о маахисах присутствует в детской сказке «Черная курица, или Подземные жители», написанной Антонием Погорельским и изданной в 1829 году. Это произведение считается первой русской авторской сказкой для детей и повествует о том, как мальчик Алеша, спасая любимую курочку Чернушку, попадает в царство подземных жителей, которые наделяют его феноменальными способностями. Согласно книге, портал в подземное царство находится на Васильевском острове: возможно, в одном из сохранившихся с XVIII века домов на 1-й линии.
В Петербурге есть место, где можно прикоснуться к наиболее древним, еще «докалевальским» пластам северной мифологии. Для этого нужно отправиться в Старую Деревню, где находится реставрационно-хранительский центр Государственного Эрмитажа — фактически запасники музея. Это здание было построено к 300-летию Петербурга финской фирмой «Лемминкяйнен» (так зовут еще одного героя «Калевалы» — охотника и весельчака). Один из корпусов представляет собой многоэтажный куб, который опоясывает массивная гранитная арка, — аллюзия на знаменитую Большую арку Дефанс, построенную в Париже в 1989 году. По предложению сотрудников Эрмитажа, на арку были нанесены изображения хранящихся в музее петроглифов — наскальных рисунков эпохи каменного века.
Эскиз печи из рекламного каталога изразцовых печей, 1907 г.
Контора и выставка изразцовых печей акционерного общества «Або». Рекламный каталог. 1907
Большое скопление таких рисунков было обнаружено учеными еще в начале XX века на восточном побережье Онежского озера, в районе Муромского монастыря: рисунки выбиты на камнях и скалистых мысах вдоль береговой полосы протяженностью несколько десятков километров. С момента их открытия они неизменно приковывают внимание всех, кто увлекается мифологией и первобытным искусством. Возраст онежских петроглифов составляет, по разным оценкам, 5–6 тысяч лет, и есть все основания полагать, что когда-то эти рисунки служили древнему человеку святилищем. Весной 1935 года в Ленинград баржей из Карелии, вместе с материалом для строительства Володарского моста через Неву, были доставлены и плиты с петроглифами мыса Пери-Нос. Они поступили в собрание Эрмитажа и впервые были показаны участникам знаменитого Конгресса иранского искусства, проходившего в то время в Ленинграде. Самая большая из этих плит получила название «Крыша мира»; она находится на первом этаже Зимнего дворца. Три другие плиты — в Старой Деревне.
На «Крыше мира», как и на онежских петроглифах в целом, преобладают изображения водоплавающих птиц — прежде всего лебедей с грациозно вытянутыми шеями. Эти изображения, скорее всего, носят мифологический характер и, возможно, связаны с представлением о перелетной птице как о существе, которое находится на границе миров. Согласно «Калевале», Туонела — царство смерти, преисподняя финской мифологии окаймлена широкой бурной рекой. По ее черным водам плавает величавый Туонельский лебедь.
Лебедь, который поддерживает балкон доходного дома Екимова на Лиговском проспекте. Современная фотография.
Wikimedia Commons
С водоплавающей птицей связан и древнейший финно-угорский миф о сотворении мира из яйца, за которым птица ныряет на дно океана. В первой руне «Калевалы» утка высиживает яйца на коленях предвечной девы Ильматар, опустившейся в воды мирового океана. (Эту деву Вяйнямейнен и Ильмаринен встретили на берегу Невы.)
Не погибли яйца в тине
И куски во влаге моря,
Но чудесно изменились
И подверглись превращенью:
Из яйца, из нижней части,
Вышла мать-земля сырая;
Из яйца, из верхней части,
Встал высокий свод небесный,
Из желтка, из верхней части,
Солнце светлое явилось;
Из белка, из верхней части,
Ясный месяц появился;
Из яйца, из пестрой части,
Звезды сделались на небе;
Из яйца, из темной части,
Тучи в воздухе явились (1: 229–244)[20].
Мифологическим спутником лебедя является лось — еще один частый герой петроглифов и северной космологии: лось, как и лебедь, связывает миры. Лось Юсси Мянтюнена — скульптурный символ соседнего с Петербургом Выборга: он олицетворяет мощь Карелии. Существует космогонический миф об охоте на небесного лося, в результате которого на небе появляется созвездие Большой Медведицы. Отголоском этого мифа можно считать рассказ «Калевалы» о неудачной охоте Лемминкяйнена на гигантского лося, в образе которого выступал злой дух Хийси. Возможно, лось — это божество, олицетворяющее солнце. Рождаясь, он поднимается по небесному своду, а затем умирает, склоняясь к закату. На онежских петроглифах животных часто сопровождают солярные знаки: большое изображение солнечного диска можно найти в угловой части арки Эрмитажа в Старой Деревне.
Охота Лемминкяйнена на лося Хийси. Акварель А. Галлена-Каллелы. 1894 г.
Частная коллекция / Wikimedia Commons
Наконец, самые необычные рисунки, находящиеся непосредственно у входа в музейные запасники, в нижней части арки, — это достаточно реалистично прорисованная сцена деторождения. Сцена состоит из трех фигур: в центре — женская фигура в позе роженицы; она соединена пуповиной со второй фигурой — вероятно, ребенком; третья изображает мужчину с фаллосом (который, впрочем, в первобытных рисунках чаще всего просто идентифицировал персонажа как мужчину). Один из крупнейших исследователей петроглифов Александр Линевский интерпретировал эту сцену как сцену дефлорации: в первобытных общинах обряд дефлорации совершался тем, кто олицетворял собой высшее начало, — тотемным животным или первопредком. Таким образом, женщина оплодотворялась божеством, которое вкладывало в ее чрево плод, и она беременела и рожала ребенка.
Среди прочих сцен, обнаруженных учеными на мысе Пери-Нос, есть еще две композиции со сценами совокупления и деторождения. Персонажи на них необычны: например, видно, что руки у них трехпалые — такого рода «мутации» могли свидетельствовать о том, что персонаж относился к потустороннему миру. Таким образом, «Крыша мира» и другие петроглифы Эрмитажа могли быть связаны с продуцирующей магией, то есть обрядами, призванными обеспечить воспроизводство жизни.
И перемещение гром-камня, и передача в Эрмитаж древних рисунков святилища на Онеге могли породить расхожие современные легенды об оскверненных христианами языческих капищах древности. Впрочем, легенды об оскверненных или перемещенных святилищах есть у многих финно-угорских народов: например, легенда о Золотой бабе Зарни Ань или Золотой богине — главном божестве коми, которая с приходом христианских миссионеров бежала за Урал и скрылась в сибирских лесах. Обычно осквернение капищ приписывается шведским проповедникам из Ландскроны, о чем якобы рассказывают шведские хроники. Согласно современному городскому фольклору, оскверненные святыни время от времени способны проявлять зловещую силу. Концентрируются они в «пограничной зоне» Петербурга — на Обводном канале, в бывшем промышленном поясе города. Приблизительно такой рассказ можно услышать на экскурсии по мистическим местам.
В 1923 году, в ходе прокладки теплотрассы в районе современного автовокзала (на Обводном канале. — В. И.), рабочие случайно нашли гранитные плиты в виде круга, а под ними человеческие останки седой старины, когда вся эта местность была под шведами. Несмотря на возражения археолога Гроздицкого, плиты древнего капища порезали на поребрики для Лиговского проспекта. Это стало причиной проклятия. Ведь кости, некультурно выброшенные на свалку, принадлежали карельскому колдуну, героически обороняющему языческое святилище от христианских рыцарей. Психиатр Ефимсон, занимающийся самоубийцами с мостов Боровский, Новокаменный и Предтеченский, взялся за расследование и пришел к выводу, что его пациентов побудила к этому нечистая сила. Капище разобрано, но дух колдуна и само это место, пропитанное мощью забытых богов, губят жителей Санкт-Петербурга. Особенно опасны прогулки по Обводному каналу в третий год десятилетия[21].
Важно отметить, что в географии города Обводный канал играет особую роль: он отделяет исторический центр от остального мира, это пространство на границе миров. «Разумеется, Обводный канал — там вообще какой-то полный индустриальный потусторонний мир», — скажет в интервью Иосиф Бродский, который здесь родился и ходил в школу[22]. Еще в XVIII веке на месте нынешнего канала был прорыт санитарный и таможенный ров: он соединял полицейские заставы, на которых осуществлялся паспортный контроль и досматривались товары, и одновременно служил защитой города в случае эпидемий. Судоходный канал появился в эпоху Александра I. Целью его прокладки было снизить нагрузку на дельту Невы: новый водный маршрут соединил главную городскую реку с морем, минуя центр. Впоследствии берега канала были застроены заводами и фабриками, сформировался индустриальный пояс Петербурга, вокруг которого сложились рабочие слободы. Знаменитый художник Мстислав Добужинский, живший неподалеку в районе Измайловских рот (нынешние Красноармейские улицы), писал: «Окрестности нашего жилища были мрачные, недалеко пролегал жуткий Обводный канал… одно из самых безобразных мест… настоящий Питер. В осеннюю липкую слякоть и унылый… дождик, казалось, вылезали изо всех щелей петербургские кошмары и “мелкие бесы”, и я спешил пройти скорее угнетавшие меня места, подняв воротник до ушей»[23].
Обводный канал на карте Петрограда, 1916 г.
Россия. Отдельные местности. Петроград. План города Петрограда, исправленный на 1916 год. На плане обозначены номера домов. Новый план-маршрут трамваев. 25-е изд. [Пг.]: Маяк, 1916. / Wikimedia Commons
Современный вид канал приобрел только в конце 1960-х годов, когда его набережные, по примеру центральных рек и каналов, «одели» в камень. Надо сказать, что никаких реальных оснований легенда про колдуна не имеет: имя археолога вымышлено, а каменных надгробных плит или святилищ наподобие Стоунхенджа ни у финнов-ингерманландцев, ни у древних карел попросту не было. Их открытие могло бы вызвать в научном мире сенсацию.