Шелтис молчал невыносимо долго.

Молчал так, что тишина между нами становилась осязаемой субстанцией, сгущалась, наполняла пространство клетки тяжестью невысказанного.

Я лежала рядом с ним, чувствуя, как его рука на моём бедре превратилась в безжизненный груз — пальцы застыли, утратили теплоту, словно он сам ушёл куда-то далеко, в те места памяти, куда никто посторонний не имел права заглядывать.

Через метку хлынуло нечто тёмное. Холодное. Болезненное. Похожее на открытую рану, в которую сыпали соль.

Наконец он заговорил, и голос его звучал отстранённо, будто принадлежал не ему, а призраку из прошлого:

— У Тэвиэр Седьмой был наложник.

Пауза. Слишком долгая. Слишком значимая.

— Светлый эльф. Вообще, в Альдеоне светлых уничтожают. Ненависть между расами не просто глубока — она священна. Её передают детям с молоком матери, вплетают в колыбельные, вырезают на надгробных плитах. Но между ними вспыхнуло что-то такое…

Он замолчал.

— Что-то настоящее, — закончил он тише. — Безумное, невозможное, обречённое с первого вздоха. И всё равно настоящее.

Шелтис вздохнул и продолжил еще тише.

— Сначала родился Тэлвир. Год спустя я. Двое полукровок, ублюдков двух миров, принадлежащих ни одному из них. Нас презирали обе стороны. Дроу видели в нас эльфийскую мерзость, а эльфы… впрочем, они просто считали нас мертвецами, недостойными имени.

Я слушала, затаив дыхание, не решаясь прервать.

— Тэвиэр Седьмая мечтала о поверхности, — голос Шелтиса стал мягче, почти нежным на мгновение. — Мечтала вывести нас туда, где над её сыновьями не будут издеваться каждый день. Где нас не будут бить до крови за цвет глаз. Где мы сможем просто… жить. Ни о каких привилегиях, ни о каком высоком положении не могло быть и речи. Но мать старалась.

Через метку я почувствовала его боль — старую, покрытую коркой времени, но от этого не менее острую.

— Тэв работала годами над заклинанием, — продолжил он. — Тайно. Рискуя жизнью каждый день, потому что любая неудачная попытка могла взорваться магией и убить её. И она добилась успеха. Создала то, что считалось невозможным, — защиту от солнечного света для дроу. Хотела забрать нас на поверхность, подарить нам мир без боли.

Он замолчал.

Выдохнул — протяжно, болезненно, словно каждое воспоминание резало изнутри.

— А потом вмешалась Тэвиэр Шестая. Моя бабка.

Имя прозвучало как проклятие.

— Она умирала, — сказал Шелтис тише, жёстче. — Власть ускользала из иссохших пальцев, а вместе с ней уходила возможность закончить начатое. Завоевание поверхности. Уничтожение светлых эльфов до последнего. Превращение земель над Подземьем в море крови и пепла. Вот её мечты. Вот её наследие. И она понимала, что дочь не пойдёт по этому пути. Что у Тэв другие планы.

Холодок пробежал у меня по спине, острыми иголочками впился в позвоночник.

— Поэтому бабка придумала гениальный план, — в голосе Шелтиса появился яд. — Последний, совершенный в своей жестокости. Она заставила дочь выбирать. Либо ты приносишь наложника в жертву, доказываешь право на корону ритуалом крови, либо умирает он, и ваши дети следом. Всех троих казнят на твоих глазах — медленно, так, что смерть покажется милостью.

Меня затошнило. Физически. Желудок скрутился узлом, желчь поднялась к горлу.

— Твоя бабка — чудовище, — выдохнула я сквозь сжатые зубы.

Шелтис усмехнулся — коротко, режущим звуком без капли веселья.

— Тэвиэр сварила отца заживо, — произнёс он ровно, механически, словно рассказывал рецепт приготовления ужина. — Для ритуала утверждения власти. Доказала богине и всему Подземью своё право на корону. Принесла его в жертву. Несколько часов стояла у котла, слушая крики. Крики того, кого любила больше собственной жизни. Больше власти. Больше всего в этом проклятом мире.

Комната закружилась. Я закрыла глаза, пытаясь не представлять эту картину — женщину, застывшую истуканом у кипящего котла, вынужденную слушать агонию любимого, каждый его крик, каждую мольбу о пощаде, зная, что альтернатива — смерть их детей.

— А потом? — спросила я шёпотом, боясь ответа.

— А потом она стала Тэвиэр Седьмой, — сказал Шелтис, и впервые в его голосе прорвалась живая эмоция — боль настолько глубокая, что я почувствовала её физически, как удар в солнечное сплетение. — И возненавидела нас с братом. Потому что ради того, чтобы мы жили, она убила единственное, что имело для неё значение. Мы стали живым напоминанием о её предательстве. О том, как она стояла и слушала, как умирает её любовь.

— Боги мои, — выдохнула я.

— Я же предупреждал, — сказал Шелтис тихо, наконец переведя взгляд с потолка на меня. — История не для нежных.

Я смотрела на него — на красивое, безупречное лицо, на зелёные глаза, полные застарелой боли, на губы, скривившиеся в горькой усмешке. И вдруг в голове начали складываться кусочки мозаики.

Ненависть Тэвиэр к сыновьям. Нечто масштабное в храме — ритуалы, жертвоприношения, армии, движущиеся к границе.

Жертва.

Осознание пронзило меня, как клинок между рёбер, выжгло изнутри, заставило сердце провалиться вниз, а потом забиться в бешеном ритме.

Я поняла, что ускользало от меня все это время, что я не могла понять, потому что сама никогда бы так…

Шелтиса готовят в жертву.

Я села на постели рывком — резко, судорожно, словно меня ударило заклинанием. Шелтис вздрогнул, попытался удержать меня, но я уже срывалась с места, босые ноги касались ледяного пола клетки.

— Эш, что…

Слова не имели значения. Только действие. Только скорость.

Я метнулась к выходу из клетки, захлопнула дверцу с грохотом, повернула ключ так резко, что металл взвизгнул протестующе. Замок щёлкнул окончательно.

— Эш! — голос Шелтиса стал громче, требовательнее, наполненный тревогой.

Я одевалась, не глядя — хватала одежду. Застежки не слушались, проскальзывали, и я ругалась сквозь зубы, заставляя руки двигаться быстрее. Доспехи. Кожаный нагрудник накинула на плечи, даже не застёгивая полностью. Сапоги. Всё наспех, лихорадочно, пока мысли неслись галопом.

— Эш! — Шелтис рванул прутья клетки, металл зазвенел, но руны защиты удержали. — Что происходит?! Скажи мне!

Я обернулась к нему на секунду — только на секунду, встретив его взгляд, полный непонимания и страха.

— Я должна поговорить с Альмом, — выдохнула я, хватая плащ, забыв надеть сапоги до конца. — Сейчас. Немедленно.

— О чём?! Эш!

Но я уже вылетала за дверь, оставляя его крики позади, эхом отдающиеся в коридоре.

Бежала. Босиком по холодному камню, не чувствуя боли, не замечая ничего вокруг

Мне нужен был Альм.

Потому что если я права — а я чувствовала это нутром, каждой клеткой, — у нас почти не осталось времени.