Я отперла клетку дрожащими пальцами — ключ звякнул о металл, замок щёлкнул глухо, и дверца распахнулась, словно приглашая войти в неизвестность.

Шагнула внутрь, едва переступив порог, и тут же оказалась подхвачена руками дроу — сильными, уверенными, он обнял так, будто боялся, что я исчезну.

Он целовал меня жадно, беспорядочно, неистово.

Губы накрыли мои — горячие, настойчивые, почти грубые, лишённые былой осторожности.

Язык проник в рот, требовательно, не спрашивая разрешения, и я задохнулась от напора, от внезапности, от волны ощущений, накрывшей меня с головой.

Он целовал так, будто умирал от желания. Будто всё, что он сказал минуту назад, прорвало плотину, за которой скрывались эмоции, желания, потребность, сдерживаемая слишком долго.

Я почувствовала, как его руки скользнули по моей спине, нащупали застёжки доспехов — уверенно, точно, словно он изучал их прежде, запоминал каждую деталь. Кожаные ремешки распустились под умелыми пальцами, пряжки расстегнулись одна за другой, металл зазвенел тихо, падая на пол клетки.

Он знал, где. Знал, как. Руки двигались быстро, почти лихорадочно, стягивая с меня защиту, обнажая кожу, которая мгновенно покрылась мурашками от прикосновения прохладного воздуха.

— Моя драконица, — выдохнул он между поцелуями, голос низкий, хриплый, вибрирующий где-то в груди. — Моя.

Слово прозвучало как клятва. Как заклинание. Как утверждение права на то, что он никогда не просил, но теперь брал без колебаний.

Через метку я чувствовала его эмоции — бушующие, хаотичные, отчаянные.

Жажда свободы на всех уровнях, включая телесный, вырывалась наружу после дней плена, после дней подавления себя, своих желаний, своей сути. Он хотел вырваться из всех клеток — из железной, из той, что построила вокруг него королева, из той, что создал сам вокруг своего сердца.

Шелтис схватил меня на руки — легко, без усилий, словно я весила не больше пера. Он никогда не делал этого прежде, и неожиданность заставила меня ахнуть, обхватить его за шею, цепляясь, чувствуя под ладонями разогретую кожу, пульсирующую жилу, напряжённые мышцы. Понёс меня к постели в клетке.

Оказалось, она действительно удобна.

Он опустил меня на простыни — осторожно, почти нежно, контрастируя с тем напором, что клокотал в каждом его движении. Я едва успела вздохнуть, как Шелтис накрыл меня собой, прижимая к постели весом своего тела, и воздух снова застрял в лёгких.

Он не давал мне ни капли инициативы.

Совсем.

Целовал шею, находя чувствительные точки, о существовании которых я и не подозревала. Губы скользили по коже — мягко, потом чуть сильнее, потом зубы прихватывали нежную кожу, заставляя меня вздрагивать, выгибаться навстречу. Ключицы.

Он обводил их языком, медленно, смакуя каждый миллиметр, словно хотел запомнить наизусть. Спустился ниже к груди, и я задохнулась окончательно, когда губы сомкнулись вокруг соска — горячие, влажные, посылающие волны ощущений прямо вниз живота, где всё сжималось, пульсировало, требовало большего.

Он продолжал спускаться поцелуями — по животу, задерживаясь в ямочке пупка, ниже, туда, где сосредоточивалось моё желание, раскалённое и невыносимое.

Я выдохнула удивлённо, когда его губы коснулись меня там — интимно, невероятно интимно, так, как я даже представить не могла.

Он умел.

Боги, как он умел.

Язык двигался уверенно, находил точки, от прикосновения к которым перед глазами вспыхивали искры. Я вцепилась пальцами в простыни, сжимая их так сильно, что ткань затрещала, пытаясь удержаться за что-то реальное, пока мир вокруг растворялся в ощущениях. Волны накатывали одна за другой, всё сильнее, всё интенсивнее, поднимая меня выше, ближе к краю пропасти.

— Боги, Шелтис, — выдохнула я дрожащим голосом, едва способная выговорить слова. — Но как?

Он оторвался на секунду, посмотрел на меня снизу вверх — глаза горели зелёным огнём, губы влажные, на лице читалась дьявольская усмешка.

— О, это каждый мужчина-дроу умеет, — произнёс он низко, и в голосе звучала гордость. — Сейчас я покажу тебе ещё.

Он довёл меня до пика за считанные минуты — я разлетелась на осколки, кричала его имя, не в силах контролировать себя, захлёбываясь воздухом, чувствуя, как всё тело содрогается в конвульсиях удовольствия, как волна за волной прокатываются по нервам, сжигая всё на своём пути.

Потом ещё раз.

И снова.

А затем он любил меня почти грубо, сильно — вошёл в меня одним мощным движением, заставив меня вскрикнуть от внезапности, от полноты ощущений, от того, как идеально мы подходили друг другу. Двигался ритмично, глубоко, не давая передышки, и перед глазами действительно вспыхивали звёзды — яркие, ослепительные, взрывающиеся в темноте каждый раз, когда он касался того места внутри меня, от которого мир переворачивался.

Любил, как в последний раз.

Мысль пронзила сознание холодным лезвием даже сквозь туман удовольствия. Он любил меня так, будто завтра не наступит. Будто это последний шанс. Последний момент. Последнее прикосновение.

Я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже, отвечая на каждое движение, и мы двигались вместе — синхронно, отчаянно, неистово, пока финальная волна не накрыла нас обоих, стирая границы между мной и им, между телом и духом, между прошлым и будущим.

 Я медленно приходила в себя.

Лежала на спине, раскинув руки, не в силах пошевелиться, чувствуя, как тело всё ещё пульсирует остаточными волнами, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Дышала глубоко, жадно, ловя воздух, которого так не хватало минуту назад.

Шелтис лежал рядом, на боку.

Гладил моё совершенно нагое тело — медленно, нежно, пальцы скользили по коже от плеча к бедру и обратно, вычерчивая невидимые узоры, посылающие мурашки по всему телу.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо, и голос прозвучал искренне, без тени насмешки. — Знаешь об этом?

Я усмехнулась, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

— Один мудрый человек сказал, — произнесла я медленно, всё ещё отдышиваясь, — нужно тебя спросить, что случилось с твоим отцом.

Шелтис мгновенно помрачнел.

Рука замерла на моём бедре. В глазах погас свет.

— Хорошо. История не для нежных.