Лето 1943 года. Хмурое, неприветливое. Каждый день на рассвете несколько тысяч политзаключенных и военнопленных выходили за ворота лагеря. Стоявший у калитки рапорт-фюрер, рычал:
— Айн, цвай, драй, фир…
Люди-тени в полосатых арестантских костюмах под усиленным конвоем вооруженных до зубов эсэсовцев направлялись к цехам военного завода «Густлов-верке» и двух родственных ему предприятий, построенных вблизи у лагеря.
— Айн, цвай, драй, фир…
Но колонны заключенных шли работать не на фашистов, а против фашистов. Шли под охраной штыков, но несломленные, непокоренные…
Еще когда около Бухенвальда только строились цехи завода «Густлов-верке», лагерная администрация называла строительную команду «командой «икс», а русский подпольный центр подобрал для пропаганды саботажа простую, запоминающуюся поговорку: «Команда «икс» — работы никс»
И на заводе то и дело останавливались машины, потому что они «нуждались в ремонте», неожиданно выходили из строя станки, оборудование.
В цехе № 2 заключенные, работавшие на сварке, незаметно выпускали из баллонов кислород, неправильно сваривали швы снарядных ящиков. Не доехав до места назначения, ящики оказывались негодными, и их везли обратно на завод.
В отделении сборки пистолетов советские люди при закалке деталей либо чересчур их «отпускали», либо перекаливали, и качество пистолетов оказывалось настолько низким, что их тоже, целыми партиями возвращали на завод для устранения дефектов.
В механических цехах №№ 8 и 9 совершенно годные движки для прицельных рамок, пистолетные ползунки, предохранительные скобы и другие детали тысячами выбрасывались в брак. Много портили оружия и в сверлильном отделении. При сверловке стволов заключенные незаметно увеличивали кривизну.
Электросварщик военнопленный Дмитриевский однажды сознательно пережег при сварке три эксцентрических веретена, употребляемых для расточки стволов. В результате их несколько раз переделывали, на что ушло шесть месяцев.
То и дело выводились из строя электромоторы.
У готовых к отправке винтовок сдвигались мушки, повреждались спусковые пружины и другие детали. Вот одна показательная цифра: в 1944 году с фронта было возвращено более пяти тысяч негодных винтовок, изготовленных заводом «Густлов-верке».
Токари, слесари, фрезеровщики, электрики умело обманывали мастеров-немцев, изготовляя фальшивые детали. И не случайно из тысячи готовых винтовок иногда браковалось 700–750 штук.
Эсэсовцы, конечно, принимали все меры, чтобы обнаружить виновников брака, но безуспешно. Саботажем занимались все, начиная от русского разнорабочего или француза-мастера до бригадира из немецких заключенных. Так осуществлялась одна из важных задач подпольщиков — организация саботажа.
В ход пускались все средства. Как-то в середине 1944 года на завод «Густлов-верке» поступил срочный заказ на оружие. Интернациональный центр решил сорвать сроки поставок. Врачи-заключенные написали на имя коменданта рапорт, в котором сообщали, что в бараках №№ 1, 13, 30, где жили заключенные, работавшие на заводе, обнаружен тиф.
Боясь распространения заразы, комендатура объявила в этих бараках двухнедельный карантин. И вот две недели около трех тысяч заключенных не выходили на работу. Задание фашистского командования было сорвано.
Характерная деталь. Заключенные даже на работе старались отмечать вместе со своей Родиной все революционные праздники и памятные даты.
Особенно сильное впечатление произвело на всех 21 января 1944 года, 6 часов 50 минут вечера. На заводах, где работали русские, одновременно остановились все станки. В цехах наступила внезапная тишина. Мастера-немцы в недоумении смотрели на заключенных. Некоторые из них тоже сняли шапки, опасливо оглядывались по сторонам: «Что случилось? Почему?» В ответ они услышали: «Мы чтим память нашего вождя Владимира Ильича Ленина».
Перед лицом такого единодушия немцы не посмели нарушить тишины. Только когда истекли пять минут, снова загудели моторы…
Весть об этом быстро облетела лагерь, а затем и Веймар.
— Эти большевики действительно непобедимы! — можно было услышать тогда на улицах города.
Навсегда запомнили узники день, когда эсэсовцы пригнали в лагерь триста офицеров и политработников Советской Армии. Стоявшие на вечерней поверке политзаключенные немцы, чехи, поляки, французы со слезами на глазах смотрели, как вдоль проволочного забора двигалась колонна исхудавших, истерзанных, едва передвигавших ноги людей. Конвоиры подгоняли их, не щадя ни прикладов, ни палок. Всех поразило страшное истощение людей. Многие шли босиком.
Но бывалых заключенных еще больше поразило другое: люди держались независимо и уверенно. На их лицах не видно было и тени покорности. Кто-то заметил на головных уборах истертые звездочки, и по площади тихо поползло:
— Штерн! Роте штерн! (Звезды! Красные звезды!)
Колонну повернули не в лагерь, а в сторону конюшни Эльзы Кох — «хитрого домика». На площади наступила жуткая тишина. Руки многих политзаключенных невольно потянулись к головным уборам. Все, кто стоял на площади, поняли, зачем советских военнопленных направляли в конюшню.
Радио разнесло по лагерю команду: «Петь песню! Капельмейстер, запевай!». Эсэсовцы забегали у колонн, заставляя людей петь.
В это время из конюшни послышались приглушенные очереди автоматов, возгласы презрения, проклятия, стоны умирающих…
Да, этого никто не забудет!
Запомнился Симакову и такой эпизод.
Прячась от налетов авиации, немецкая промышленность уходила под землю. В районе Бухенвальда первым стал строиться подземный завод в старой соляной шахте «Кальб» в Зальцунге, куда из Бухенвальда было отправлено пятьсот заключенных.
Под лагерь здесь в одном из тоннелей шахты был отведен глухой угол. Немного древесных стружек, брошенных прямо на соль, служили заключенным постелью. Едкая калиевая соль жгла глаза, сушила губы, о воде нельзя было и заикаться — ее выдавали по норме: пол-литра в день на человека. Узники неделями не видели солнечного света, не дышали свежим воздухом и, как во всех лагерях, жестоко голодали.
Все это вызывало возмущение заключенных. Подпольщики использовали его для политической работы и организации саботажа. Установленная норма — «бетонировать ежедневно по 250 квадратных метров — постоянно срывалась. Бетонировали едва 45 метров.
Подпольщики решили организовать побег. С этой целью группе товарищей было поручено тщательно разведать шахту и попробовать найти запасный выход. Взялись за это разведчики Иван Квасов и Николай Безымянный. Никем не замеченные, они проникли во все выработанные ранее забои, штреки… Но запасного выхода не находили. Зато однажды друзья напали на запрятанные глубоко под землей три склада.
— Что, фрицы, дают вам прикурить? Сами под землю зарылись!
— Что там?
Оказалось, здесь хранились продовольствие, взрывчатка и… ценности Лейпцигского банка.
Банковский склад решено было сжечь, а продукты и взрывчатка пригодились для подготовки к массовому побегу. И восьмидесяти семи заключенным удалось уйти. С ними бежал и разведчик Иван Квасов, но был замечен конвоем и пойман. Его расстрелял перед строем узников фашистский команд-фюрер. Не успевших бежать отправили обратно в лагерь. Их путь от Зальцунга до Бухенвальда можно без преувеличения назвать дорогой смерти. Сотни трупов заключенных лежали по обеим сторонам дороги.
Но как бы ни зверствовали эсэсовцы, дело сопротивления росло и ширилось. Куда бы ни посылались рабочие команды из Бухенвальда, с ними обязательно выезжали подпольщики. Они работали в Касселе и в Бохуме, в Лейпциге и Кельне, в Галле и Дюссельдорфе.
К тому времени немецкие подпольщики уже имели тайный радиоприемник. Сводки Совинформбюро и сообщения Лондонского радио каждую неделю читались на подпольных совещаниях актива военно-политического центра.