…За окнами стояла зловещая тишина бухенвальдской ночи. Низко плыли лохматые облака, разбрасывая свои серые космы по вершинам величавых буковых деревьев. Огромные языки пламени вспыхивали над трубой крематория и медленно таяли во тьме. Шел мелкий дождь, прибивая к земле тяжелый запах гари.

Лагершуцы давно отсвистели отбой, и усталые люди торопились забыться в коротком сне.

Только во флигеле «А» в эту ночь люди не могли заснуть. С тяжелым сознанием полного своего бессилия следили они за двумя молодыми товарищами, сидевшими в углу за столом. Лица обоих были строгие, сумрачные.

— Да, Юрий, жить даже в этих условиях хочется, — говорил один из них. Перед ним лежала бумажка: «Явиться завтра утром к 8.00 на третью доску к браме…»

— Жизнь? — отозвался второй. — Говорить сейчас о жизни нам не приходится. Надежд никаких. Важно не испугаться. Уж если умирать, так с музыкой. Как условились.

Он вынул карманный нож, раскрыл его, проверил. И начал распарывать полу пиджака.

Это были москвич Юрий Ломакин и сын тульского оружейника Владимир Коваленко. В Бухенвальд они попали за побег с транспорта. Бежали удачно. Но путь перед ними лежал далекий и трудный. Несколько месяцев парни шли на восток. И на каждом шагу им грозила опасность. В любую минуту их могли схватить. И тогда опять гестапо, тюрьма, концлагерь. А в лагере беглецы получали прежде всего двадцать пять плетей.

Но Юрия Ломакина и Владимира Коваленко вызвали на доску № 3 не для того, чтобы отпустить по 25 плетей. Они не просто бежали, но убили двух фашистов, которые пытались им преградить путь на Родину…

Наконец наступило утро.

— Ну что ж, товарищи, — сказал Юрий, обращаясь к заключенным, — мы знаем, что нас ожидает. Прощайте, друзья!

Он достал из кармана потертую небольшую записную книжечку и передал одному из заключенных. В ней, кроме адреса, были его личные заметки. Кончались они строчками: «Умру, как подобает русскому человеку. Борьба до последнего вздоха… За смерть мою они заплатят сполна!»

В восемь часов оба стояли у брамы.

— Ты смотри, действуй решительно и быстро, — говорил Юрий товарищу.

— Да, да, — отвечал тот.

Они долго ожидали, когда подойдут к ним и скажут, зачем их вызывали.

И вот в десять часов явились два офидера-эсэсовца. Они отобрали у заключенных повестки и, проверив номера, велели следовать за ними.

Вышли за ворота. Свернули направо. Один из офицеров отстал, чтобы следовать позади заключенных. Вот они уже поравнялись с постовой будкой, откуда хорошо был виден «хитрый домик».

— Так вот куда ведут нас! — умышленно громко сказал Юрий.

— Замолчи, свинья! — по-немецки заорал офицер, шедший впереди. Он остановился и замахнулся на Юрия кулаком…

На глазах заключенных, работавших неподалеку от «хитрого домика», Юрий молниеносно набросился на офицера и буквально в одну секунду перерезал ему горлоножом. А Владимир кинулся на второго, но тот успел выхватить пистолет. Раздался выстрел. Володя зашатался, но все же вцепился в мундир фашиста. Еще выстрел. Юноша упал. Но тут подскочил Юрий. Сильным ударом он метнул в лицо эсэсовца нож. Одновременно раздался еще один выстрел. Юрий упал рядом с окровавленным немцем.

Со всех концов к месту неравного поединка бросились вооруженные эсэсовцы. С пистолетом в руке прибежал лагер-фюрер Шоберт. Он истерично что-то закричал, увидев распластавшихся на сырой земле двух русских со спокойно застывшими лицами и двух эсэсовцев. У одного еще булькала в горле кровь, в глазнице другого торчала рукоятка ножа, ушедшего глубоко, в черепную коробку. Оба корчились в предсмертных судорогах.

— Машину! Врача! — кричал лагер-фюрер.

Гонцы побежали в гараж и в лазарет заключенных. Но работавшие в гараже узники, узнав о случившемся, якобы никак не могли завести мотор, а у врачей под руками будто бы не оказалось необходимых медикаментов и инструментов…

Когда помощь подоспела, было уже поздно.

Подвиг Ломакина и Коваленко звал на борьбу и других. Как же боролись русские?