После каждой такой дикой расправы над Бухенвальдом нависала кладбищенская тишина. Казалось, в лагере смерти навсегда подавлена даже мимолетная мысль о протесте, о сопротивлении. Но так только казалось. Лагерь готовился к отпору.

Свою каторжную работу в Бухенвальде Симаков начал в каменоломне, но вскоре за одно неосторожное слово его перевели на шахту, где было еще тяжелее. После взрывов приходилось долбить породу и самому на санках вывозить ее на-гора. И через несколько дней Николай уже почувствовал, что отекают ноги; отчаянно мучил кашель.

Однажды из шахты товарищи его привели под руки. А наутро ноги совсем отекли. Он не смог даже надеть колодки.

Пришлось обратиться в санчасть, или ревир, расположенный в блоке номер 7. В тот же день Симакова осмотрели врачи. Это были чехи и поляки.

— Плохо дело, — сказал наконец один из них. — У вас открытая форма туберкулеза. Придется положить в стационар.

Кровь застыла в жилах у Николая.

— Конец!

Он хорошо знал, что немцы больных туберкулезом уничтожали без сожаления.

В свой барак его не пустили, а привели в небольшую палату — «палату смертников», как ее называли.

Стационар произвел удручающее впечатление — тесная, полутемная комната, и в ней — поставленные в два яруса койки на 12 человек. Симаков занял последнюю.

Тяжело было сознавать, что вот-вот придет врач-немец, сделает укол и через час… все кончено! Через час-два моя койка опустеет. Появятся люди с носилками и отнесут еще один труп в крематорий.

И Симаков мысленно видел темно-синий дымок, лениво тянувшийся над лагерем, слышал едкий запах горящего тела.

И главное — не успел, не сумел отомстить врагу за себя и за друзей. Ведь даже здесь, в лагере, можно было сделать немало.

— Жизнь человеку дается один раз и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…

Кажется, именно так говорил Павел Корчагин, его любимый герой…

Из глубокого раздумья Николая вывел легкий шум на соседних койках.

В дверях стоял невысокий человек в белом халате, видимо, тоже заключенный. На вид ему казалось лет шестьдесят. Но был он совершенно сед и невероятно худ. В зубах его торчала старенькая трубочка. Громадные роговые очки на длинном носу делали лицо незнакомца не особенно привлекательным.

Доктор обошел больных, внимательно выслушал каждого. Дошла очередь до Симакова.

— Русский?

— Да.

— А ну, дыши. Не стесняйся. Я доктор. Зовут меня Густав Вегер. Я австриец.

Австриец довольно сносно говорил по-русски.

— Ничего, у тебя все хорошо. Держись, и все будет в порядке.

Но Николай пропустил мимо ушей его слова. Какой уж там порядок! Врачи всем так говорят.

А на другой день утром другой врач, но уже поляк, принес ему костюм заключенного (до этого Николай носил форму военнопленного).

— Быстро одевайтесь! Пойдете в главный ревир.

Главный ревир представлял собой барак, наскоро переделанный под больницу стационарного типа. Там лежали чехи, немцы, французы, югославы, в большинстве тяжелобольные. Этот барак считался инфекционным. Поэтому эсэсовцы сюда наведывались редко.

Зато здесь сибиряк почувствовал себя значительно лучше. Товарищи по палате неплохо помогали ему. Изредка он получал даже кусочек белого хлеба и тарелку молочного супа. Оказывается, среди больных были состоятельные люди, получавшие через Международный Красный Крест посылки. И, надо им отдать справедливость, они по-братски делились всем, что перепадало в ревир. Симаков довольно быстро физически окреп.

Густав Вегер часто навещал ревир и охотно беседовал с ним. Теперь его лицо уже не казалось таким непривлекательным. Это был человек большого ума и сердца, старый коммунист.

Однажды во время обхода Симаков спросил:

— Слушайте, Густав, меня все время мучает вопрос: почему меня не отдали под шприц? Зачем это сделано?

— Зачем? Мы стремимся спасти не только твою жизнь. Мы хотели бы облегчить существование всех русских товарищей. Больше я тебе пока ничего не могу сказать.

Но и эти несколько слов заставили Симакова задуматься. Он сказал «мы». Значит, несмотря на зверский режим лагеря, у нас здесь есть товарищи. Они действуют, они хотят спасти русских. Кто же эти люди? Как получше узнать их?

Но Вегер через несколько дней сам признался:

— Да, я не один, нас много. И наши люди давно наблюдали за тобой. Знаем, что советский пограничник, комсомолец не подведет. Потерпи немного! Не торопись! Скоро к тебе придет Юмбо, санитар палаты, и вызовет тебя в коридор. Ты иди. Там встретишься с чешским товарищем, которого зовут Квет.

В палате, где лежал Симаков, действительно был санитар из заключенных — австрийский еврей Юмбо. Фамилии его никто не знал, а звали его Юмбо потому, что был он исключительно крупным человеком, — громадная голова, могучие волосатые руки. Колодки для него делались по специальному заказу. Вот кто-то и вспомнил, что в одной кинокартине главным действующим лицом был слон по кличке «Юмбо». Это прозвище как нельзя лучше подходило к санитару.

До прихода гитлеровцев в Австрb. Юмбо был владельцем дбвольyо большой кондитерской мастерской и сам славился как хороший мастер. Он не был сторонником коммунистов, но всеми силами ненавидел фашизм. Часто можно было наблюдать, как Юмбо приходил на помощь заключенным. Бывало, несут три-четыре человека огрбмное бревно. Силы уже оставляют их, вот-вот упадут. А это значит — расстрел на месте. И вот к измученным людям подходит Юмбо, подставляет под бревно свои могучие плечи, и товарищам становится легче. В лагере он спас не одну человеческую жизнь. И все без исключения заключенные любили Юмбо.

Этот человек однажды вечером и подошел к Симакову.

— Выйдите в коридор, вас там ждут.

Николай направился вслед за санитаром. В коридоре он показал на еле заметную в полумраке фигуру. Симаков с трудом рассмотрел невысокого горбатого человека. Одет он был в полосатую форму заключенного. На треугольнике стояла буква «Т» (чех).

Помня слова Густава Вегера, Николай смело направился к нему. Незнакомец повернулся, сделал шаг навстречу, протянул руку и на чистом русском языке сказал:

— Здравствуйте. Я Квет.

— А я — Николай Симаков.

Юмбо вернулся в палату.

— Говорить долго некогда. Я коммунист. Гитлеровцам удалось арестовать меня и посадить в тюрьму. Потом перевели сюда, в Бухенвальд. Фашисты думают, что они умнее всех, но сильно ошибаются. Весь мир за решетку не посадишь.

Многое в торопливой речи Квета было для Симакова неожиданным.

— На Восточном фронте они застряли, «блица» не получилось. На фронте у русских дела обстоят лучше, чем говорят гитлеровские сводки. Победы фашистов — фикция.

На прощание Квет коротко бросил:

— Дней через пять я приду.

Так у Симакова завязалась дружба еще с одним антифашистом — Кветом Винцейном. Встречались они то в коридоре, то в вещевой камере, где работал Квет.