…Когда Симаков пришел в себя, то увидел, что лежит в грузовой машине.

— В плену, — молнией блеснула мысль.

Но тут же. острая боль пронзила голову, левую руку, и он снова впал в забытье.

Раненых пограничников привезли к месту, где стояла на отдыхе немецкая часть. Перед ними была небольшая площадка, обнесенная колючей проволокой.

— Кошара! — сказал кто-то из пленных.

За проволокой они, больные, истощенные, провели больше месяца. Только в августе их вывели из «кошары» и маршем погнали в Брест. А там посадили в вагоны и повезли в глубь Германии.

Вагоны были набиты битком; дни стояли жаркие, а воды не давали. Для многих это были последние дни. Лишь на одной из небольших станций открылась дверь, и в вагон бросили бумажный мешок сухарей. По сухарю на каждого заключенного.

Но вот поезд остановился. Пленные оказались на станции Веймар, в Тюрингии. Измученных, голодных людей вывели из вагонов. И опять дорога. Немцы спешили и гнали пленных не останавливаясь. Отставших убивали на месте.

Оборванные, обросшие, шли пленные по улицам Веймара. А через несколько часов увидели на горе большой концентрационный лагерь. Это был знаменитый Бухенвальд.

Лагерь был обнесен проволочным забором. В железобетонные столбы вделаны ролики для восьми нитей колючей проволоки с внутренней стороны и девяти нитей— с наружной. Проволока переплеталась еще и поперек. Через нее пропускали ток напряжением в 380 вольт и силой в 50 ампер. Ворота и вышки были включены в систему автоматической звонковой сигнализации. Угловые вышки в свою очередь были связаны с центральными воротами — брамой-телефоном. Провода шли глубоко под землей. Наконец, для усиления охраны, была воздвигнута 21 вышка — через каждые сто метров. На вышках стояли пулеметы и мощные прожекторы.

Забегая вперед, скажу, что, по неполным данным, всех заключенных, испытавших на себе ужасы Бухенвальда, с 1937 по 1945 год было полмиллиона. Из этого числа советских военнопленных и граждан СССР, насильственно вывезенных в Германию, насчитывалось 23500. Из них ко дню освобождения Бухенвальда в живых осталось 4700 человек. Более полутора тысяч заключенных (в большинстве русские) подверглись в лагере чудовищным медицинским «экспериментам», в так называемом «гигиеническом» институте.

Больше того, за восемь лет в этом лагере смерти побывало несколько тысяч детей в возрасте от 3 до 13 лет. Из них к моменту освобождения осталось в живых всего 700.

Таковы цифры этой кровавой статистики.

Все ближе зловещие вышки с их пулеметами, все ближе колючая проволока. Вот и ворота. На них издевательская надпись: «Каждому свое».

Прежде чем разместить по баракам, пленных два с лишним часа держали на центральной площади лагеря. Стоял густой туман, моросил мелкий противный дождь. Началась проверка, так называемый «аппель». И как раз в это время мимо колонны русских прогоняли политических заключенных — немцев, французов, поляков, югославов. Фашисты словно хотели сказать: «Смотрите, перед вами бойцы Красной Армии. Вы до сих пор надеетесь, что Красная Армия вам поможет, а ее уже нет. Остались вот эти жалкие оборванные люди, которые ничего уже сделать не могут».

На второй день узников погнали в баню. Вот тут-то фашисты и убедились в результатах своей «пропаганды». Вывели русских большой группой, под конвоем. И вдруг к ним со всех сторон бросились люди. Они что-то быстро говорили, кричали. Слов заключенные не понимали, но отлично поняли их отношение к ним: голодные, изнуренные люди совали в руки, толкали за пазуху свои пайки — триста граммов эрзац-хлеба.

К Симакову подбежал низенький, щупленький человек, сам, казалось, еле державшийся на ногах.

— Русс корошо, русс камрад! — крикнул он и сунул Николаю за пазуху темный, тяжелый комок хлеба.

На глазах у сибиряка выступили слезы.

— Значит, нам верят, значит, нас любят, если даже в таких условиях жертвуют последним, что есть у заключенного— кусочком черного суррогатного хлеба, — подумал он.

Разъяренные фашисты бросились разгонять толпу. Удары кулаками, пистолетами сыпались направо и налево. Но было уже поздно. Узники поняли друг друга.

После бани каждому военнопленному выдали «форму»— тужурку, брюки и деревянные колодки. Тужурка и брюки издали бросались в глаза своей нелепо-яркой расцветкой: белые полосы чередовались с зелеными или синими. На груди, спине и сбоку отчетливо виден знак «S. U.» — Советунион — русский.

…В первые дни на работу не выводили. Зато в бараки часто наведывался агент гестапо Кушнарев, в прошлом крупный предприниматель, сбежавший в 1917 году из Петрограда, где у него были свои фабрики. Продавшись немцам, он старался завербовать и военнопленных в немецкую армию.

Придет, бывало, и не торопясь заведет разговор о положении на фронтах.

— Чего вы ждете? Москву давно взяли немцы. Они ваши спасители. Теперь не будет советской власти. Вы сможете свободно работать, где хотите.

— На твоих фабриках, гад? — бросал кто-нибудь из пленных.

Но Кушнарев как будто не замечал этих реплик. Ему хотелось во что бы то ни стало выполнить задание гестапо.

Но ни сводки немецкого информационного бюро, ни уговоры не помогали Кушнареву. Подать заявление в фашистскую армию согласилось всего 17 человек. Это были или кулацкие сынки, или морально разложившиеся люди.

Когда агент гестапо увидел, что его провокация не удалась, в бараки были посланы эсэсовцы. Пьяные, они бросались на пленных, избивали их. Но и это не помогало.

Правда, находились и такие, кто не выдерживал истязаний. Тогда заключенные видели, как человек в полосатом костюме неуверенной, слабой походкой шел к колючей проволоке. Через минуту с вышки раздавался выстрел, и все было кончено. В лагере существовал приказ: тот, кто подойдет к забору ближе чем на десять метров, будет расстрелян без предупреждения.

Впрочем, и таких находилось немного. Большинство жило надеждой на победу и из последних сил тянуло бухенвальдские будни.

В шесть часов утра заключенных поднимали. По радио подавался сигнал: «Всем выходить на плац, на «аппель» — проверку. Каждый барак строился в установленном для него месте. Знал свое место и каждый заключенный. 80 тысяч стояли рядами по четыре человека. Выходили даже тяжелобольные. И не раз можно было видеть, как товарищи поддерживали под руки ослабевшего заключенного.

Суточный паек, по существу, был рассчитан на то, чтобы человек погибал медленной смертью. Каждый получал по 300 граммов эрзац-хлеба, 100 граммов картофеля, 25 — маргарина из угля, 25 — конских костей, 800 — брюквы или ботвы. Немудрено, что заключенные быстро худели, слабели, становились апатичными. У многих начинались отеки ног, а через несколько дней и рук. Наконец отекало все тело. В таком состоянии обреченный мучался два-три месяца и погибал.

Через несколько дней Симакова и его товарищей зачислили в рабочую команду и направили в каменоломню, где они добывали камень и транспортировали его вагонетками на высоту до 400 метров. А в вагонетку входило около трех тонн.

На двух узников полагался один конвоир, который следил за тем, что бы во время работы никто не отдыхал. Конвоирам дано было право расстреливать любого заключенного, если он отойдет от вагонетки на несколько шагов.

Стояла охрана и на вершине горы. Когда эсэсовцам становилось скучно, они бросали для потехи с горы большой камень. Тот увлекал за собой другие, и на заключенных сыпался настоящий каменный град. Многие из тех, кто не успевал спрятаться в карьер, погибали или оставались калеками.

С работы возвращались поздним вечером. Усталые, голодные, морально угнетенные. На это и рассчитывали фашисты.