Когда дверь за Яковлевым закрылась, я поспешил вновь собрать в медблоке мою маленькую, но верную команду.

— Ну что, коллеги, — произнес я, когда все расселись вокруг моей кровати, — вы все отлично видите, насколько эффективен «катализатор» Эраста Ипполитовича.

— Еще бы по-хорошему сделать снимки переломов, — произнёс Миша, — чтобы поточнее отслеживать динамику регенерации.

— Да, это было бы неплохо, — согласился я. — Только мы сейчас на «осадном положении», — усмехнулся я. — Поэтому, увы, предложение отклоняется…

— Ну и что, что «невыездные», — не собирался сдаваться Миша. — Я точно знаю, что на балансе НИИ имеется передвижной рентгеновский аппарат!

— «Арман-1»[1]? — уточнил Лёва.

— Да — модификации 8Л3, — кивнул Миша. — В разобранном состоянии занимает два-три не слишком больших ящика. Попросим Яковлева, чтобы нам прямо к двери лаборатории принесли… Ну, чего вы? Сами подумайте, когда еще нам такой случай представится? Не специально же себе кости ломать?

— Молодой человек, в общем-то, прав… — поддержал Мишу профессор Разуваев. — Препарат новый, как следует не изучен. И наблюдать его динамику дорогого стоит. Визуально, — он махнул ладонью перед своим лицом, что должно было символизировать исчезновение моих синяков, — мы тоже видим, что препарат работает… А вот о процессах внутри организма нам остаётся только догадываться.

— Принимается! — согласно кивнул я, потому что о наличии в институте передвижного рентген-аппарата и не догадывался. Лана до сих пор еще работала над восстановлением памяти Гордеева. — Позвоню Яковлеву, как только закончим «пятиминутку».

— Эраст Ипполитович, что у нас происходит с образцами биоматериала? Что вы решили использовать для наглядной демонстрации? Мышечную ткань или кожу?

— Я решил подготовить оба варианта, — сообщил профессор, нервно теребя пуговицу халата. — Консервированные образцы свиной кожи и бычьего сердца. Я их использовал для тестов катализатора ещё до его усовершенствованной версии.

— Отлично! Можете рассказать вкратце, что парни тоже были в курсе. Я с вашими выкладками уже ознакомился.

— Так они в курсе — без их помощи я бы провозился куда больше. Ну, да ладно — действительно стоит оговорить всё до поездки к Генеральному секретарю. Вдруг какие-то накладки вылезут…

— Вот именно, — согласился я, приготовившись слушать профессора.

— Есть два набора биоматериала. Один — контрольный, «мёртвый». Второй — обработанный усовершенствованной «искрой» и прошедший через электростимуляцию. — Разуваев указал в сторону лаборатории, где гудели собранные с помощью Лёвы сложные агрегаты, модулирующие необходимый для опыта электродиапазон. — Этим мы наглядно продемонстрируем, что ткань, заведомо считавшаяся нежизнеспособной, может восстановить свою прижизненную структуру…

— Подождите! — неожиданно вмешался в разговор Дынников, перебив профессора. — А почему мы не подвергали электростимуляции Родиона Константиновича? Может быть процесс регенерации его тканей еще бы ускорился?

— Куда ж еще быстрее, Лёва? — усмехнулся я.

— А вы так и не поняли этого, молодой человек? — спросил рыжего парня Разуваев.

— Пока нет, — мотнув головой, ответил Дынников.

— Ничего удивительного, — хохотнул Миша. — Лёва у нас просто гениальный технарь…

— И что? — набычился парень.

— А то, Лёва, — наставительно произнес Трофимов, — эти ткани — изначально мёртвые, а шеф — живой! До сих пор не понял?

— Вот чёрт! — Лёва в сердцах хлопнул себя ладонью по лбу. — Биоэлектричество!

— Да, Лёва, да! — Миша с лёгкой улыбкой на губах зааплодировал своему другу и коллеге. — Живые организмы вырабатывают электричество, и это фундаментальная основа их жизнедеятельности. Поэтому Родиону Константиновичу и не понадобилась электростимуляция!

— Да-да, всё правильно, друзья! — Разуваев закивал головой. — Именно поэтому и не нужна.

— Эраст Ипполитович, вы большой молодец! — похвалил я старика. — Тестовые ткани — это именно то, что нужно для наглядной демонстрации наших достижений высшему руководству страны!

— Ну, здесь не только моя заслуга… — потупился старик-профессор. — Это же ваше предложение… Да и ребята здорово поработали.

— В общем так, коллеги, нашу разработку, назовём её «Лазарь-М» — модифицированный, будем подавать, как «продление активного периода жизни тканей»!

— При встрече с Брежневым я попытаюсь сыграть на контрасте образцов: мёртвая плоть и… ткань, возвращённая к «жизни». Точнее, вернувшая утраченную активность.

— У меня есть еще идея! — неожиданно воскликнул Эраст Ипполитович. — Можно… попытаться создать препарат «консервирующий» процессы старения на клеточном уровне!

— Отличная идея, профессор! — Я одобряюще улыбнулся. — Мы обязательно попробуем воплотить её в жизнь. Но сейчас все усилия на проект «Лазарь-М». Проверьте и перепроверьте все на несколько раз! Мы не должны спустить наш шанс в унитаз! Все понятно?

— Понятно, шеф… — Миша кивнул, но его лицо стало серьезным. — И еще, Родион Константинович — у нас проблема нарисовалась. С питанием…

— Что не так с питанием? — Нахмурился я.

— Из столовой нам прислали ужин по указанию Яковлева. Но… я бы не рискнул это есть…

— Ты проверил? — уточнил я. — Провел тесты на содержание яда?

— Пока нет. — Он мотнул головой. — Но меня сразу насторожил запах. Слабый, едва различимый. Горький миндаль.

— Цианид? — спросил Лёва, моментально бледнея.

— Не знаю, — Миша покачал головой, — тесты покажут. Но с едой надо срочно что-то решать!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Враг был здесь, совсем рядом — внутри нашего института. Я не знаю, каким образом он сумел получить доступ к нашим порциям из столовой, но тот факт, что он не остановится ни перед чем, не требовал доказательств. Я удивляюсь одному: как он меня не добил там, на лестнице? Ведь мог же? Вполне. Либо его попросту спугнули.

— Срочно проверь пищу, Миш! И если в ней действительно содержится яд — уничтожь! — распорядился я. — Если твоё предположение подтвердится — нам всем придется перейти на «индивидуальный рацион питания».

— Какое еще «индивидуальное»? — не понял меня Лёва.

— На солдатские сухпайки, консервы, соки-воды в заводской упаковке, — перечислил я для лучшего понимания. — Миша, как только получишь результат по ядам, срочно сообщи Яковлеву! Только не в лоб — нас всё еще могут слушать. Пригласишь его к нам… по неотложному вопросу… Лёва, на тебе вентиляция, нужно что-то придумать для защиты от распыленных ядовитых реагентов. Хрен его знает, что там еще может придумать враг?

Мои «бойцы» кивнули и тут же принялись суетиться. Миша забрал контейнеры с едой и засел в нашей небольшой химлаборатории, оснащение которой для 1979 года было вполне прогрессивным. Да что там, наш НИИ был частью разветвлённой структуры КГБ. Если не наши специалисты будут разбираться в ядах, тогда кто?

Лёва занялся вентиляцией, как я его и просил, а Эраст Ипполитович вновь принялся колдовать над биоматериалами — встречу с Брежневым пока никто не отменял, и до неё оставалось чуть более суток. И от того, как она пройдёт будет зависеть не только наша дальнейшая судьба, но и судьба всего Советского Союза.

Я смотрел на закрытую дверь химлаба: если Миша сейчас найдёт яд — значит, враг не оставляет попыток меня остановить, идя на столь крутые меры. Ведь в этом случае он уже оставил свой след — яд, чего раньше не допускал. А вот если нет — значит, мы тут, «в подвальном заточении», становимся конкретными такими параноиками, что в нашем положении тоже весьма опасно.

«Владимир, — прозвучал в моей голове чарующий голос, — вероятность обнаружения токсичных веществ цианидной группы составляет порядка 78% на основе анализа летучих соединений, зафиксированных рецепторами обоняния».

«Ты про запах горького миндаля? И тебе этого достаточно для точного „диагноза“?» - удивлённо спросил я.

«Недостаточно, — ответила нейросеть. — Для точного анализа мне не хватает „маркеров“ — вы никогда не нюхали и не пробовали настоящий цианид, Владимир. Мне просто не с чем сравнивать».

Я медленно добрался до химической лаборатории и пристроился в уголке, стараясь не мешать Трофимову. А Миша тем временем пытался определить наличие яда с помощью колориметрического[2] метода — в арсенале лаборатории имелись необходимые реактивы для экспресс-анализа.

Я кивнул сам себе — конечно же, самое доступное — это экспресс-анализ. На сегодняшний момент, в реалиях 1979 года, не существовало портативных масс-спектрометров, хотя их разработка велась еще с начала 70-х. Но в закрытом НИИ КГБ наверняка имелись специальные наборы для выявления отравляющих веществ. Что-то вроде усовершенствованного ВПХР (войскового прибора химической разведки), но для лабораторных условий.

Я ждал, нервно барабаня пальцами по коленке. Лёва пытался возиться с вытяжкой, хотя было заметно, что мысли его далеко. Профессор Разуваев сидел тихо, словно мышь, поглощенный подготовкой биоматериалов. Наконец Миша обернулся ко мне, сняв респиратор и резиновые перчатки и вытирая вспотевшие ладони о белый халат.

— Ну? — Я подался вперёд, насколько позволяли еще не до конца сросшиеся рёбра.

— Реакция положительная, — тихо произнёс он. — Использовал пикриновую кислоту. Бумага покраснела почти мгновенно. Плюс подтверждение реактивом с солями железа — выпал осадок берлинской лазури[3]. — Миша указал на небольшую стеклянную пробирку, жидкость в которой имела грязно-бурый оттенок.

— Цианиды? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Производные синильной кислоты, — кивнул Миша. — Концентрация высокая. Если бы ты или кто-то из нас это съел… — Он не договорил, но смысл был ясен — скорая помощь не успела бы даже доехать.

— Где именно находилась отрава? — спросил Лёва, бледнея ещё сильнее.

— В подливке, — ответил Миша. — В мясе и гарнире чисто. А вот соус…

Я сжал кулаки. Неужели кто-то из персонала столовой? Скорее всего нет…

— Миша, сделай всё по протоколу… Результаты тестов в журнал, пробу с подливкой — опечатать, остальное — утилизировать. — Я сделал паузу, глядя на своих ребят. — А Яковлев словно в воду смотрел…

Миша не стал возражать. Он аккуратно собрал контейнеры, высыпал содержимое в специальный мешок для биоотходов, добавил туда же какой-то нейтрализующий порошок и плотно завязал. После чего вынес всё это в шлюз, где располагалась печь для утилизации образцов.

Пока он ходил, я набрал номер генерал-майора.

— Эдуард Николаевич? Это Гордеев… Вы не могли бы к нам спуститься… Да, это срочно. Понял, подготовлюсь. — И я положил трубку.

— Придёт? — спросил Миша.

— Сказал, что будет минут через сорок. Дождётся Иван Поликарпыча и придёт вместе с ним, — кивнул я.

— А, «художник», — понятливо произнёс Трофимов. — Будете фоторобот похитителя плёнки составлять?

— Угу, — ответил я, возвращаясь в медблок — усиленная регенерация, похожая на настоящий ураган, весьма меня утомила. Да еще и проблема с едой — «строительный материал» в моём организме заканчивался, о чем меня раз за разом предупреждала Лана.

Время до прихода Эдуарда Николаевича мы провели в напряжённом ожидании. Лёва продолжил возиться с вентиляцией, пытаясь натянуть на воздуховоды какие-то фильтры из активированного угля. Разуваев тихо сидел в своём углу, раз за разом пытаясь достичь оптимальных результатов опытов с биоматериалом.

Когда в лаборатории наконец появился Яковлев, я уже сидел на кровати, готовый к работе. Генерал-майор вошёл первым, оглядел помещение цепким взглядом. Следом за ним проскользнул сухощавый мужчина в очках, с потёртым дерматиновым чемоданчиком в руках.

— Иван Поликарпыч, работайте. Время не ждёт.

Яковлев остался в основной части лаборатории, где его тут же окружили Лёва, Миша и профессор Разуваев. Из медблока я слышал лишь обрывки их голосов. Но я прекрасно знал, о чём сейчас идёт речь. Ведь неслыханное же дело, чтобы в режимном помещении КГБ его сотрудники не могли чувствовать себя в безопасности! Это вообще ни в какие ворота не лезло!

— Вы не волнуйтесь, Эдуард Николаевич, — доносящийся до меня голос Миши звучал уверенно. — Мы всё контролируем… Но с питанием нужно что-то решать.

— Решим, — пообещал Яковлев. — Но после сегодняшнего случая контроль должен быть усилен. Продержитесь, ребятки, еще немного — думаю, что после встречи с Леонидом Ильичом напряженность упадёт. Вот только крысу в наших рядах надо вычислить кровь из носу!

«Художник» тем временем разложил на столе уже знакомые мне альбомы с прозрачными плёнками, на которых были изображены различные черты лиц.

— Итак, товарищ майор, — тихо произнёс Иван Поликарпыч, открывая первую страницу альбома, — начнём? Вспоминайте. Форма лица?

— Лицо узкое, — ответил я, воспроизводя в памяти тот самый кадр, восстановленный Ланой. — Овал лица — вытянутый. Скулы выраженные, но не широкие.

Лана тоже участвовала в процессе «опознания» — она ловко сканировала картинки в альбоме, и когда находилась самая подходящая, подсвечивала её в интерфейсе зеленым цветом. Мне оставалось только ткнуть пальцем и произнести:

— Вот эта.

Специалист ловко вытащил нужную плёнку и наложил её на базовый лист.

— Глаза? — спросил он, не поднимая головы.

— Тёмные. Разрез чуть раскосый. Брови густые, прямые.

Лана быстро справилась с новым заданием — зажим фоторамки щёлкнул, фиксируя новую деталь лица похитителя. И так раз за разом: нос, щеки, волосы… Я смотрел, как в рамке постепенно собирается лицо того самого человека, укравшего магнитную ленту. Того, кто, возможно, был связан с нашими врагами.

— Шрам, — напомнил я Ивану Поликарпычу. — На правой щеке, у уголка рта. Маленький, белый.

Иван Поликарпыч кивнул, порылся в своём альбоме и нашёл нужную деталь, примерно соответствующую моему запросу. Когда он добавил её к портрету, я понял — это был он.

— Похож? — спросил специалист, откладывая альбом в сторону.

— Да, — твёрдо ответил я. — Как живой!

«Художник» настроил фотоаппарат и сделал несколько снимков получившегося лица. Яковлев, уже успевший обсудить проблемы с моими коллегами, тоже появился в медблоке.

— Закончили? — произнёс генерал-майор, увидев готовый портрет. — Теперь у нас хоть есть за что зацепиться. Сегодня же его размножим и запустим в работу. Глядишь, и будет какой-то результат.

[1]Рентгеновский диагностический аппарат «Арман-1» (модификация 8Л3) — это передвижной (переносной) аппарат, который широко использовался в СССР и постсоветских странах, а также поставлялся до начала 2000-х годов. Он относится к классу палатного рентгеновского оборудования. Назначение: аппарат разработан для проведения рентгенографии нетранспортабельных больных непосредственно в больничных палатах, операционных или на дому (в полевых условиях).

[2] Колориметрический метод — это физико-химический метод анализа, основанный на определении концентрации вещества по интенсивности окраски его раствора (обычно в видимой области). Метод сравнивает интенсивность окраски исследуемого раствора с эталонным (стандартным) раствором или измеряет её с помощью приборов (фотоколориметров).

[3]Осадок берлинской лазури (смесь гексацианоферратов железа) — это классическая качественная реакция в судебно-химической токсикологии, используемая для обнаружения синильной кислоты и ее солей (цианидов).