Первым из лаборатории ушел Иван Поликарпович — дел у него на сегодня было ещё предостаточно. Мы с Яковлевым еще какое-то время обсуждали сложившуюся ситуацию, которая выглядела весьма нетривиально для ведомственной лаборатории внешней разведки.

Никаких версий насчет того, кто же на самом деле является «кротом» так выдвинуто и не было. Но факт отравления нашей пищи говорил сам за себя. Вдруг резко зазвонил телефон. Миша снял трубку.

— Лаборатория экспериментальной… Яковлев? Здесь. — Он отодвинул трубку от уха. — Товарищ генерал-майор! Вас к телефону!

Яковлев шагнул к аппарату, взял трубку из руки Трофимова и коротко произнес:

— Яковлев.

Эдуард Николаевич послушал несколько секунд, потом ответил:

— Принято. Пусть заносят в подвал.

Положив трубку, генерал повернулся к моим архаровцам и, кивнув в сторону выхода, произнёс:

— За мной!

Он направился к выходу, и мы с парнями с недоумением переглянулись. Яковлев распахнул тяжелую металлическую дверь, и сразу стало видно, что там происходит какая-то «нездоровая» суета. В коридоре, прямо у порога, сновали туда-сюда несколько молодых солдат в обычной армейской форме. Они молча и быстро складывали на пол рядом с дверью одинаковые картонные коробки.

— Забирайте, — распорядился Яковлев, указав на доставленный солдатиками груз.

Миша с Лёвой тут же принялись за дело. Они ловко подхватывали коробки и перетаскивали их внутрь лаборатории, аккуратно составляя в углу у стены. Солдаты не заходили внутрь, а лишь передавали груз на пороге из рук в руки.

Когда последняя коробка оказалась внутри, Яковлев вновь плотно закрыл дверь и запер её на замок. Затем, обернувшись к нам, он сказал:

— Это ваша пища на ближайшие дни — армейские сухпайки. Я попросил их у своего фронтового друга — командира одной московской войсковой части. Он никоим образом не связан с «конторой». Так что угощайтесь, ребятки, и ни в чём себе не отказывайте!

Миша подошёл к ближайшей коробке и открыл её. Внутри она оказалась набита продуктами, плотно уложенными «в кучу», без каких-либо специальных ячеек. Консервные банки — жирные, покрытые то ли техническим вазелином, то ли солидолом для защиты от коррозии при хранении.

— М-да… — протянул Лёва, заглядывая через плечо товарищу. — Настоящий офицерский паёк!

В коробках оказалось всё, что полагалось по офицерским нормам для «особого случая», и даже больше — фронтовой друг Эдуарда Николаевича не поскупился: тяжёлые банки тушёнки высшего сорта — и говядина, и свинина в банках из толстой жести, которую без инструмента не взять.

Банки были «голые», без бумажных этикеток, вся информация о продукте — выбита прямо на крышке. Не только тушёнка имелась, ещё консервы с гречневой кашей с мясом, сгущённое молоко, пачки армейских галет из пшеничной муки, плитка шоколада. Растворимый кофе — явная роскошь для солдатского набора, доступная лишь в офицерском сухпайке.

А еще в наборе имелись рыбные консервы, солёный шпик в пергаменте и плавленый сыр в фольге. На десерт: повидло в жестяной баночке, яблочное пюре, печенье в целлофане. Просто охренительный набор, такого изобилия я однозначно не ожидал.

— Спасибо, Эдуард Николаевич! — произнёс я, обращаясь к генералу. — Проблема с едой решена.

— Ну, всё, я ушёл, — произнёс генерал-майор, отпирая дверной замок, — дел за гланды!

Когда дверь за Яковлевым закрылась, я, наконец-то, вернулся в медблок и завалился на кровать. Какая-то липкая противная слабость овладела мной.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал тихо, почти сочувственно. — Уровень энергобаланса критический. Восполнение составляет всего 15% от нормы. При текущей нагрузке возможен „голодный“ обморок».

«Сейчас восполню…» — мысленно ответил я, массируя виски.

— Парни, давайте уже ужинать! — крикнул я из последних сил, чувствуя, как мои внутренности сейчас начнут пожирать сами себя. — Иначе мне конец!

— Уже несём! — отозвался Лёва.

Через минуту мои помощники вошли в медблок, нагруженные серыми картонными коробками. В руке у Миши я заметил раскрытый перочинный нож, лезвие которого уже было испачкано солидолом.

— Сейчас, Родион Константинович, всё будет в полном ажуре!

Парни свалили коробки возле стола. Миша выставил на стол несколько банок тушёнки и ловко всадил острое лезвие в металлическую крышку. Толстая жесть поддавалась туго, со скрипом, но дело спорилось.

Через мгновение в помещении медблока распространился густой мясной аромат, перебивший все остальные запахи. Я едва слюной не подавился, пока Миша терзал банку. Пока он вскрывал крышку, Лёва успел смотаться в «подсобку» и притащить оттуда горсть чистых алюминиевых ложек и несколько тарелок.

— Отличная говядина! — удовлетворённо произнёс Миша, поддев ложкой волокнистый кусок, окруженный благородным янтарным желе. — Всё по ГОСТу — сплошное мясо, а не жир.

Я приподнялся на локтях, и у меня даже руки задрожали от слабости, но чудовищный голод её пересилил. Лёва подсунул мне под спину подушку, помогая устроиться поудобнее.

— Держи, шеф! — Миша протянул мне тарелку, в которую вывалил тушёнку, и ложку. — Гляжу, тебе совсем невтерпёж.

— Может, сначала разогреем? — предложил Лёва. — Холодная тушёнка — это не очень-то…

— Вы разогревайте — а мне и так сойдёт! — отрезал я, закидывая в рот огромный кусок мяса.

— Но Родион Константинович… — начал было Лёва.

— Никаких «но»! — прочавкал я с набитым ртом. — Если я сейчас же не поем — я просто сдохну!

— Вот я старый болван! — чертыхнулся Эраст Ипполитович, заглянувший в медблок. — Ведь знал же, что так будет! — Он бегло осмотрел меня, щупая пульс и заглядывая в глаза, а меня это вообще не останавливало — я поглощал тушенку с космической скоростью.

— Миша, открывай еще банку! — потребовал я, когда в моей тарелке мяса почти не осталось.

— Еще тушняка? Или каши? — только что и поинтересовался Трофимов, протирая жирные банки ветошью.

— Кашу давай! — распорядился я, и Миша тут же вонзил нож в очередную банку. — А вы, парни, на меня не смотрите — разогрейте себе…

— Лев Семёнович, Родион Константинович прав, — серьёзно произнёс старик. — Под действием препарата у него идёт ураганная регенерация. Метаболизм просто чудовищный! Сейчас в его организме происходят такие глобальные изменения, что он должен есть, буквально не переставая. Пища у него в желудке буквально сгорает, как топливо в мартеновской печи. И этот процесс должен идти непрерывно[1]! Я вообще удивляюсь, как Родион Константинович столько выдержал без еды…

— Ага, — усмехнулся я, закидывая «в топку» очередную ложку каши, — горят мартеновские печи!

«Уровень глюкозы в крови повышается, — отчиталась Лана. — Белок усваивается. Прогноз: восстановление энергобаланса до 40% через час».

«Отлично!» — мысленно ответил я, отправляя в рот ложку гречневой каши с мясом. Слабость постепенно отпускала.

Я сидел и рубал, пока Миша вскрывал банки. Наконец мой живот раздулся до неимоверных размеров, что в него больше ничего не лезло. Хотя, нет — есть еще местечко…

— Кофе есть? — просипел я, отдуваясь.

— Есть, но только растворимый, — ответил Лёва. — Но, если подождёшь, можно и натурального сварить.

— Не — давай растворимый. И покрепче, и послаще — сгущёнки побольше добавь!

Пока Лёва возился с кипятком, Миша вскрыл банку с повидлом и развернул плитку шоколада. И когда возле меня появился исходящий паром стакан кофе со сгущенным молоком, вся моя команда тоже уселась ужинать.

Лёва все-таки разогрел и кашу, и тушенку. Эраст Ипполитович скромно принял свою порцию пищи, явно радуясь возможности нормально поесть. Видимо, в Кащенко его не кормили такой качественной тушёнкой. После всего произошедшего парни ели молча и сосредоточенно. В тишине медблока был слышен только перестук ложек о тарелки. Напряжение последних дней немного отступило, сменившееся сытой усталостью.

«Энергобаланс: 35%. Критическая угроза миновала, — сообщила Лана. Её голос стал намного спокойнее, чем часом ранее. — Рекомендую после ужина полный покой и сон не менее восьми часов».

«Принято», — мысленно ответил я, допивая кружку горячего растворимого кофе.

— Всё, ребята, спасибо за заботу! — Я отставил пустой стакан в сторону и отвалился на подушку. — Я наелся по самое «не хочу»!

— Это ненадолго, Родион Константинович, — улыбаясь, произнёс старый профессор. — Скоро всё перегорит.

После ужина Лёва и Миша молча убрали со стола остатки нашей «безопасной» трапезы — пустые тарелки, стаканы, вскрытые консервные банки, упаковки от галет, печенья и шоколада.

— Друзья, мне надо отдохнуть… — признался я. Глаза уже реально слипались. Я боялся, что вырублюсь прямо на полуслове.

— Конечно отдыхайте, Родион Константинович, — ответил за всех Эраст Ипполитович. — За нас не беспокойтесь — мы справимся.

— Правда, шеф! — поддержал Миша старика. — Всё сделаем в лучшем виде! Спокойных снов! И выздоравливай скорее! — И они все вышли из медблока, закрыв за собой дверь.

Ночь прошла относительно спокойно. Лана мне помогала, как могла, искусственно модулируя глубокий восстанавливающий сон и синхронизируя мои биоритмы с дельта-волнами мозга. Однако, всё же, спать мне пришлось урывками — организм, запустивший процесс ускоренной регенерации, требовал топлива непрерывно.

Я просыпался несколько раз за ночь — просто от дикого, ненасытного чувства голода. Парни дежурили по переменке, и каждый раз, когда я открывал глаза, они с удивлением, но без лишних вопросов кормили меня от пуза, вскрывая консервные банки и наливая чай.

— Родь, куда в тебя столько лезет? — поражённо шептал Лёва, протягивая мне очередную порцию тушёнки.

После сытной еды я вновь проваливался в глубокий сон. И так несколько раз за ночь. Проснулся я ровно в шесть утра, как и запланировал. Ощущение было такое, будто я провел неделю в лучшем санатории Крыма. Тело слушалось идеально. Никакой тяжести в конечностях, никакой ноющей боли в ребрах, в общем — идеальное состояние.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал четко и бодро. — Фаза активной регенерации завершена. Восстановление костной ткани: 100%. Мышечный тонус: 100%. Энергетический баланс: восстановлен полностью».

«Сто процентов? — мысленно переспросил я, с удовольствием потягиваясь. — Ты уверена?»

«Данные объективны. Вы физически здоровы, Владимир. Гипс с руки можно снимать».

Я спустил ноги с кровати. Встал и прошелся по медблоку, прислушиваясь к своим ощущениям. Шаг был твердым, дыхание ровным. Из зеркала на меня смотрел весьма бодрый человек — не чета вчерашнему: синяков не было вовсе, цвет лица здоровый. Даже глаза не выдавали пережитого ранее напряжения, и даже горели азартом.

«Что с памятью, красавица?» — спросил я нейросеть.

«Доступ к памяти реципиента увеличился до 22%», — сообщила она.

«Отлично! Потом разберемся, что я там „вспомнил“».

На завтрак я уговорил еще банку тушёнки, две порции каши и выпил почти литр кофе со сгущёнкой. Парни смотрели на меня с суеверным ужасом.

— Шеф, а ты случайно не лопнешь? — осторожно осведомился Миша, наблюдая, как я очищаю упаковку с печеньем. — Обычному человеку невозможно столько сожрать за раз!

— Успокойся, Мишка. Лучше подлей мне еще кофию и отойди, — отшутился я, вытирая рот салфеткой.

— А зачем отойти? — не понял моей иронии «из будущего[2]» Трофимов.

— А затем, — наставительно поднял я палец, — если я всё-таки лопну, то тебя не забрызгаю!

После того, как мои помощники вдоволь насмеялись, мы закончили завтрак и погрузились в работу. День 19 сентября был назначен мною днем генеральной репетиции. Разуваев довёл образцы тканей «до ума». В одном прозрачном контейнере лежал бледный, безжизненный лоскут бычьего сердца. В другом — розовый, упругий, ритмично подёргивающийся под воздействием слабых разрядов тока.

— Отлично! — похвалил я профессора. — Контраст виден даже невооружённым глазом. До завтра «доживёт»?

— И не только до завтра, Родион Константинович, — заверил меня Эраст Ипполитович, пряча подрагивающие руки в карманах халата. — Образцы стабильны.

Дальше я занялся самим докладом, проговорив его вслух раз пять. Убрал несколько шероховатых формулировок, а Лана по ходу дела корректировала мою интонацию, подсказывая, где лучше сделать паузу, а где повысить голос для пущей убедительности.

К четырём часам дня в лабораторию заглянул Яковлев. Увидев меня, спокойно разгуливающего по лаборатории «без костылей» и без гипса, он остановился как вкопанный.

— Родион… — Только и выдавил генерал-майор.

— Оцените результаты, Эдуард Николаевич, — я улыбнулся и сделал несколько приседаний для наглядности, а потом еще и отжался от пола. — Проект «Лазарь-М» в действии!

Яковлев выдохнул, и по его лицу разлилась улыбка облегчения.

— Чудеса… — тихо произнёс он. — Как есть чудеса! Гордеев, ты действительно настоящий кудесник!

— Не только я, Эдуард Николаевич — это отличная работа всей команды. И отдельная заслуга Эраста Ипполитовича — мы лишь слегка усовершенствовали его старое изобретение.

Яковлев подошёл к столу, где стояли контейнеры с образцами. Разуваев кратко объяснил суть демонстрации. Генерал слушал, кивая, и в его глазах загорался тот самый огонь, который я видел в будущем, когда он принимал решения, меняющие ход истории.

— Это то, что нужно, — твёрдо сказал Яковлев, пожимая руку профессору. — Завтра в девять ноль-ноль мы выезжаем в Кремль. Ты готов, Родион?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Тогда отдыхайте, товарищи. Завтра важный день. — Яковлев пожал руку мне, а затем и Лёве с Мишей. — Благодарю за службу! Но о безопасности не забывайте! — напомнил он. — Врага в наших рядах мы до сих пор не вычислили. — А вы все мне нужны живыми и здоровыми. Мы с вами, ребятки, таких дел наворочаем… Ух!!! Не подведите!

— Не подведём, Эдуард Николаевич! — пообещал я.

Утро 20 сентября 1979 года выдалось на редкость замечательным. Я выспался, голова была ясной, и никаких чрезвычайных происшествий за ночь не произошло.

После лёгкого завтрака (организм уже не требовал таких объемов, как вчера) я приступил к сборам. Достал из шкафа парадную форму майора госбезопасности. Китель был отутюжен (Лёва ночью постарался, а я совсем забыл), погоны сияли золотом. Я застегнул все пуговицы и проверил удостоверение. В зеркале отражался бравый офицер КГБ, готовый к выполнению задания государственной важности.

В восемь тридцать в лабораторию зашёл Яковлев.

— Красавец! — одобрительно кивнул он. — Как на картинке!

— Главное, чтобы в Кремле всё так же ровно прошло, как я выгляжу, — усмехнулся я, подхватывая протянутый Эрастом Ипполитовичем кейс с образцами.

— Удачи вам, товарищи! — произнёс старик, смахивая слезинку, блеснувшую в уголке глаза.

— К чёрту! — произнес Яковлев, сплюнув через левое плечо. — Прорвёмся, ребятки! Пошли, Родион — время не ждёт.

Мы вышли из лаборатории, поднялись по лестнице на первый этаж и через служебный выход оказались во дворе института. Утро действительно радовало: небо было чистым, воздух свежим, но внутри у меня всё равно присутствовало некое напряжение. Именно сейчас не стоило расслабляться. Хрен его знает, что там еще задумал враг.

Яковлев уверенно шагал в сторону гаражного бокса, расположенного в глубине двора. Я последовал за ним, стараясь не отставать. Организм работал как отлаженные часики, что не могло не радовать.

Ворота гаража были распахнуты настежь, видимо, водитель Яковлева уже подготовился выезжать на улицу. Мы зашли в гараж и остановились у входа. В боксе стояла только его чёрная служебная «Волга» да хозяйственный грузовик «ГАЗ», который обычно использовался институтом для перевозки грузов и оборудования. Остальные места отчего-то были свободны.

— Как-то пусто, — произнёс Яковлев, хмурясь. — А где все машины?

Генерал повернулся к водителю, который уже сидел за рулём «Волги» и прогревал двигатель.

— Николай, — строго спросил Яковлев, подойдя к «Волге», — а где остальные машины? Почему гараж пустой?

Николай высунулся из окна и недоумённо развёл руками:

— Не могу знать, товарищ генерал-майор. Да, странная штука… Как-то разом все на выездах. Обычно, хоть одна машина, да остаётся, а сегодня — вот так. Будем выезжать, Эдуард Николаевич?

— Да, Коля, поехали! — распорядился Яковлев, занимая кресло рядом с водителем.

Я уже занёс ногу над порогом, когда заметил мокрое пятно под передним колесом.

— Николай, — окликнул я водителя, — глянь, чего тут у тебя?

Николай вышел из машины и наклонился к переднему колесу. Помочив пальцы в пролитой жидкости, он потер их между собой, затем понюхал, даже попробовал «на язык», а потом вдруг резко выпрямился. Лицо у него стало белым как полотно. Он резко заскочил в салон и дернул запорный тросик. Выскочив, он поднял крышку капота и погрузился во внутренности «Волги».

— Товарищ генерал-майор… Тут… такое дело… — Голос водителя дрогнул.

— Что ещё? — нервно спросил Яковлев, вышедший следом за нами.

— Это тормозная жидкость, — прошептал Николай, показывая на асфальт под машиной, где растеклось тёмное маслянистое пятно. — Кто-то тормозной шланг перерезал…

[1] Выражение «горят мартеновские печи» означает непрерывный производственный процесс, так как печи стараются не гасить, чтобы не испортить огнеупорную кладку.

[2] Фраза «А ты налей и отойди» — это знаменитая цитата из рекламы сока «Моя семья» начала 2000-х годов. Её произнесла маленькая девочка в ответ на фразу отца «Деточка, ты же лопнешь!». Ролик стал невероятно популярен, а фраза ушла в народ как крылатая.