Ударная волна долбанула в закрытую дверь медблока, и только затем мир наполнился грохотом взрыва. Я дернулся от неожиданности — боль в переломанных рёбрах вспыхнула с новой силой, заставив меня грубо выругаться. В глазах на мгновение потемнело.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. В лабораторию проник едкий удушливый дым. Пахло палёным пластиком, горелой проводкой и какой-то едкой химией.

— Все живы⁈ — Мой голос прозвучал хрипло — удушливый дым драл горло.

— Я… кажется, да… — Донёсся откуда-то справа кашель Миши — вонь была весьма удушливая. Я же говорил, что вентиляцию надо менять.

— Эраст Ипполитович! — крикнул Лёва, его голос подрагивал от нервного напряжения.

Я попытался подняться, но тело предательски не послушалось. Лана тут же вмешалась, блокируя болевые импульсы по максимуму.

«Не двигайтесь, Владимир! Возможны дополнительные повреждения. Сканирование…»

В поле зрения интерфейса всплыло красное предупреждение:

«Уровень боли: 7 из 10. Рекомендована иммобилизация».

— Кто-нибудь видел профессора? — просипел я, оглядываясь по сторонам. Эраста Ипполитовича нигде видно не было. Никто не обратил внимания после взрыва, когда он выскользнул из медблока.

Из клубов дыма вышла сутулая фигура. Халат профессора был закопчён, седые волосы взъерошены, а в руках он сжимал какой-то обгоревший пластиковый контейнер. Лицо профессора было бледным, как полотно, а глаза безумно блестели.

— Это я… — прошептал Разуваев, глядя на меня поверх дымящегося контейнера. — Это моя вина, Родион Константинович…

Лёва и Миша подбежали к нему, кашляя и размахивая руками, разгоняя вонючий дым.

— Что случилось? — спросил Трофимов, внимательно осматривая старика, с которым всё было в порядке — ни ран, ни ушибов, ни ожогов.

— Реактив… — Разуваев виновато опустил голову. — Я… я забыл нейтрализовать катализатор. Когда вы начали говорить о покушении, о жучках… я… я… я запаниковал. И просто забыл, что нужно внимательно контролировать процесс. И вот результат… Реактив взорвался…

Я посмотрел на старика. В его слезящихся глазах читался ужас — он боялся, что теперь его сочтут невменяемым и отправят обратно в Кащенко.

— Эраст Ипполитович, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Это несчастный случай. Никто не пострадал. А оборудование можно починить.

— Но я мог убить всех! — Голос профессора сорвался. — Я же… я же снова всё испортил!

— Никто не умер, — отрезал я. — Лёва, Миша, проверьте вентиляцию. Нужно проветрить помещение. И убедитесь, что нет угрозы повторного возгорания.

Парни бросились выполнять приказ, тушить то, что еще чадило, и включать нашу старенькую вытяжку на полную мощность.

— Не переживайте, Эраст Ипполитович! — поспешил я приободрить старика, пока он не впал в полное уныние. — С кем не бывает? Но призываю вас — будьте внимательнее! Особенно сейчас.

— Спасибо… Родион Константинович… — Разуваев кивнул, едва не пустив слезу. — Такого больше не повторится, — прошептал он.

Нам повезло: взрыв реактивов профессора оказался не настолько мощным, чтобы разнести всё вдрызг, а стены подвала — толстыми. Наверху, в основном здании института, никто даже особо не перепугался. Время от времени подобные казусы у нас происходили. Всё-таки, как-никак, а экспериментальная лаборатория.

Был лишь звонок с вахты, а затем и от Яковлева. Но я заверил начальство, что ничего страшного у нас не произошло, и все живы-здоровы. Через час лаборатория пришла в относительный порядок. А с вонью наша старенькая вытяжка, через пень-колоду, но всё-таки справилась.

После этого мои сотрудники, слегка провонявшие гарью и химическими реактивами, вновь собрались у меня в медблоке. Профессор Разуваев уже не выглядел таким растерянным и испуганным, как час назад. В его глазах снова появился тот самый огонёк настоящего исследователя, который я видел, когда он рассказывал о своих научных проектах.

— Коллеги… Друзья! — волнуясь, выдохнул он. — Это взрыв… Простите меня еще раз за мою старческую невнимательность! Но он… этот взрыв… вернее реакция катализатора… Да что там… — Он достал из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. — Друзья, я могу ускорить процесс регенерации тканей примерно вдвое от предыдущего! — И Эраст Ипполитович победно взмахнул листком бумаги, сплошь покрытым сложными формулами и расчетами. — И этот препарат будет готов к вечеру! Поможете, ребята? — спросил он.

— А куда они денутся с подводной лодки, Эраст Ипполитович? — весело хохотнул я. — За работу, бездельники! — шутливо воскликнул я. — Солнце еще высоко! А позволите полюбопытствовать? — Я указал на листки бумаги, которые профессор держал в руках.

— Конечно-конечно! — поспешно произнёс Разуваев, передав мне свои записи. — Пойдёмте, коллеги, мне действительно понадобится ваша помощь.

Оставшись в одиночестве, я внимательно ознакомился с выкладками профессора.

«Что думаешь по этому поводу, красавица?» — поинтересовался я «мнением» нейросети.

«Ознакомившись с содержанием расчётов, могу сделать вывод: совместное воздействие нейросети и биохимического катализатора Разуваева может вызвать непредсказуемые реакции организма носителя».

«Каковы риски?»

«Вероятность летального исхода — 4%. Вероятность необратимых повреждений организма носителя — 12%».

«Великоваты риски… Но мы начинаем!»

«Владимир… вы уверены?»

«У меня нет другого выбора, Лана. Через два дня я должен стоять перед Брежневым, на своих двоих и красавцем, как Ален Делон».

«Принято. Начинаю ввод стимуляторов. Это подготовит организм к инъекции препарата Разуваева. Но предупреждаю еще раз о недопустимо высоких рисках».

«Начинай!» — решительно скомандовал я, устраиваясь поудобнее на кровати и закрывая глаза.

«Я погружу вас в лечебный сон, — предупредила меня нейросеть. — Вам нужно отдохнуть и набраться сил».

Проснулся я уже поздно вечером. Часы интерфейса показывали «21:37». Чувствовал я себя гораздо лучше, чем днём. После того, как меня накормили, мы устроили очередную пятиминутку. Я выслушал доклад о достигнутых совместных успехах, о выявленных жучках, которые Лёва уже ликвидировал, о готовой субстанции — том самом улучшенном катализаторе Разуваева.

Чтобы не затягивать процесс — времени было в обрез, я распорядился приготовить всё необходимое для испытания «чудодейственного» препарата старого профессора. Все разбежались по своим местам: Лёва проверил оборудование для реанимации (мало ли что приключится), Миша еще раз меня тщательно обследовал.

Все показатели он записывал в лабораторный журнал, одновременно снимая на видеокамеру. Наконец дверь в медблок открылась, и вошёл Разуваев. В руках он держал шприц с мутной, слегка флуоресцирующей[1] жидкостью.

— Это будет больно, Родион Константинович, — предупредил он. — Очень больно.

— Ничего, я привык, — ответил я, вспоминая острые штыри из камеры депривации. — Давайте, Эраст Ипполитович, не будем тянуть! — подстегнул я старика.

Профессор ловко сделал мне внутривенную инъекцию, и отошел в сторону, незаметно перекрестившись. Сначала ничего не происходило. А затем мой организм полыхнул нестерпимым огнём. Казалось, что по моим венам течёт не кровь, а расплавленный свинец. Кости начали ныть, словно их пытались вывернуть наизнанку. Я пытался закричать, но горло свело спазмом.

«Фиксирую критический рост температуры, — завелась Лана. — 39… 40… 40,5 градусов, — голос нейросети звучал где-то далеко, словно из другого конца длиннющего тоннеля. — Держитесь, Владимир. Костная ткань очень мощно реагирует на введенный препарат — смещение фрагментов уменьшается».

Я сжимал зубами край подушки, чувствуя, как сознание уплывает куда-то в темноту. Боль была невыносимой. Она была в каждом нерве, в каждой мышце. Лана сигнализировала, что всеми способами пытается сбить температуру. Да и мои помощники засуетились, словно наскипидаренные.

Лёва уже имел опыт по сбиванию температуры, поэтому ванну депривации быстро заполнили водой со льдом, куда погрузили моё пышущее жаром тело. Температура постепенно начала снижаться, боль отступать, а я просто-напросто отрубился в очередной раз.

Очнулся я от одуряющего запаха кофе. На экране интерфейса горели цифры: «08:12, 18.09.1979».

Я попытался сесть. И… у меня это получилось. Без особых проблем, без болезненных прострелов в рёбрах. Боль была, но она была тупой, фоновой и вполне себе терпимой.

«Уровень боли: 2 из 10. Принудительное купирование болевых ощущений прекращено. Регенерация костной ткани: 85%. Мышечный тонус восстановлен на 60%. Гематомы, экхимозы [2] и кровоподтёки уменьшены на 95%».

«Лана… ты сейчас серьёзно?»

«Более чем, Владимир. Для уровня современной медицины это равноценно настоящему чуду! Эффект синергии от моего воздействия и препарата профессора Разуваева превзошел все мои ожидания. Негативный сценарий, к счастью, не подтвердился».

Я спустил ноги с кровати и поднялся. Конечности подрагивали, но уверенно держали мой вес. Я сделал шаг. Затем второй. Дверь в медблок распахнулась — на пороге стоял Лёва со стаканом кофе в руке. Увидев меня стоящим совершенно без поддержки, он едва не выронил стакан. Но сумел удержать, лишь немного расплескав его на пол.

— Родь… — пораженно прошептал он. — Ты… ты ходишь?

— Похоже на то… — довольно улыбнулся я, делая еще несколько шагов.

— А лицо⁈ — ахнул Дынников. — За ночь синяки сошли!

Орал Лева будь здоров, да так, что в лаборатории тут же поднялась суматоха. Миша забежал в медблок, за ним семенил профессор Разуваев.

— Это невозможно… — забормотал профессор, глядя на меня как на привидение. — За одни сутки… Даже мой препарат не рассчитан на подобные темпы регенерации…

— Браво, Эраст Ипполитович! — воскликнул я, наваливаясь на спинку кровати. — Вы — лучший в своём деле!

Я сделал ещё несколько шагов, пересекая комнату. Ноги подкашивались, пот заливал глаза, но я упорно двигался к входной двери.

— До встречи с Брежневым осталось два дня, — сказал я, останавливаясь перед своей изумленной командой. — Но вы уже видите, что мы на правильном пути.

— Я… — Разуваев замялся. — Я доработаю формулу. Чтобы не было таких побочных эффектов, как вчера. Похоже, что препарат получился слишком концентрированным. И организм не выдержал, когда регенерация пошла такими ураганными темпами…

— Хорошо, — кивнул я. — А теперь за работу, друзья! Не забывайте, нам еще нужно подготовить обстоятельный доклад для Генерального.

Разуваев понимающе кивнул и тут же засуетился, но его движения остались уверенными, а взор — целеустремлённым. Лёва и Миша переглянулись и, не сговариваясь, разошлись по своим местам. Лаборатория вновь наполнилась привычным гулом аппаратуры, стуком клавиш и тихими переговорами моих помощников.

Оставшись один, я буквально повис на ручке двери. Ноги еще держали, это факт, но чувствовал я себя, словно после длительного забега. Я был почти счастлив — регенерация прошла успешно, даже лучше, чем я надеялся, но организм затратил на это восстановление колоссальные ресурсы. Я только сейчас заметил, как сильно похудел, буквально ни капли жира не осталось.

«Владимир, — прозвучал у меня в голове очаровательный голос Ланы, — рекомендую срочно снизить физическую активность. Ваши резервы истощены на 95%. Требуется серьёзное восполнение энергобаланса, иначе вы опять свалитесь в обморок, но уже от истощения».

«Точно! Надо срочно пожрать!» — мысленно ответил я, аккуратно добираясь до кровати.

Я уселся на скрипнувшую под моим весом сетку, набросившись на завтрак, оставленный Лёвой на столе. Я метал в себя всё, что видел — овсяную кашу, хлеб с маслом, булочки, даже особо не заморачиваясь их вкусом и степенью нагрева. Организм срочно требовал восполнения топлива, и пища пришлась как нельзя кстати.

Громко прихлёбывая горячий, но такой восхитительный, крепкий и сладкий кофе, я открыл тетрадь с записями Разуваева. Формулы плясали перед глазами, но их смысл был мне понятен. Старик действительно совершил настоящий прорыв. Я даже не ожидал, что такое вообще возможно, и был готов к куда более скромному результату.

Если в «Ветви Бета» он шёл к такому результату годами, то этой реальности (а она уже явно изменилась), благодаря синтезу моих знаний будущего, его гениальной интуиции и случайного взрыва, результат был получен менее, чем за одни сутки!

Следующие несколько часов пролетели в напряжённой работе. Я набрасывал и корректировал текст будущего доклада, убирая слишком смелые утверждения, которые могли напугать нынешнее весьма консервативное руководство СССР. Но у меня был план, как с этим бороться. Ну, и победить, в конце-то концов.

Я настоял, чтобы профессор Разуваев подготовил еще и образцы тканей для наглядной демонстрации — небольшие фрагменты биоматериала, на которых был бы виден эффект ускоренного заживления. Это было наглядно, безопасно и научно обоснованно. Не знаю, правда, получится у него что-нибудь, или нет. Ведь биоматериал уже не является целостным и живым организмом.

Где-то после обеда дверь медблока вновь открылась, и на пороге возник Яковлев. Бросив на меня взгляд, его брови медленно поползли вверх. Он ожидал увидеть разбитого инвалида с фиолетовой рожей от синяков, а увидел человека, который, в общем-то, не имел никаких видимых внешних повреждений. Ну, разве что гипс на руке.

— Родион… — Яковлев вошел и уселся на стул возле кровати. — Мне сказали, что ты уже ходишь… А ты…

— Оцените результаты первого дня, товарищ генерал-майор! — Я бодро встал с кровати и сделал уверенный шаг вперед.

Яковлев тоже поднялся и внимательно меня осмотрел, особенно лицо, которое ещё вчера украшали уродливые синяки.

— Чудеса… — тихо произнёс он. — Настоящие чудеса. Гордеев, ты действительно кудесник, или душу дьяволу продал?

— Проект «Лазарь» в действии, Эдуард Николаевич, — спокойно ответил я. — Мы не теряли времени даром.

Генерал медленно выдохнул, улыбнулся и крепко, но осторожно меня обнял — понимал, наверное, что кости так просто, как сошли синяки, не срастутся.

— Ты меня однажды в гроб сведёшь, Родион! Сначала грузовик, потом лестница, потом взрыв этот еще…

— Нас так просто не убьёшь, товарищ генерал-майор! И это только начало, — добавил я, возвращаясь к кровати.

Несмотря на плотный завтрак и обед, который я сожрал, наверное, за десятерых, слабость всё равно накатывала. После такого напряжения, которое испытал мой организм, отдых был необходим. О чем я и сообщил генералу.

— Ну, не буду тебя больше мучить сегодня, — произнёс Эдуард Николаевич, пожимая мне руку. — Ты и так меня весьма удивил.

[1] Флуоресцировать — это способность веществ светиться под воздействием света, испуская поглощенную энергию в виде видимого излучения. Этот процесс является разновидностью люминесценции и характеризуется быстрым затуханием сразу после прекращения внешнего облучения.

[2] Экхимоз — это медицинский термин, обозначающий обширное подкожное кровоизлияние (синяк) размером обычно более 10 мм, возникающее при разрыве сосудов без повреждения кожи. Обычно он имеет нечеткие границы, меняет цвет от багрового до желто-зеленого при рассасывании (1–2 недели). Часто вызывается травмами, но спонтанные экхимозы могут указывать на болезни крови или нехватку витаминов.