Вечер я тоже провёл в лаборатории, да и на ночь решил остаться. Серьёзно, ну зачем мне ехать в общагу в таком состоянии? Мне подготовили место для сна рядом с раскладушкой Эраста Ипполитовича на старом продавленном диване. Надо будет озаботиться покупкой нового, ведь, как я понимаю, не впервые Гордеев оставался на ночлег в лаборатории.

Да и парни, нет-нет, да задерживались. А Эраст Ипполитович и вовсе пока здесь «постоянным пассажиром» прописался. И вообще, подвал в НИИ огромный, и мы своей лабораторией едва освоили его половину. А на остальной площади надо будет устроить что-то подобное комнатам отдыха из будущего.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка лаборатории Гордеева из будущего. Там всё было иначе: несколько индивидуальных комнат, и это, не считая оборудованных по последнему слову техники палат медблока, мягкие диваны, кухня-ниша с кофемашиной, санузел… Там не приходилось спать на пружинах, впивающихся в спину. Конечно, повторить уровень комфорта двадцать первого века в конце семидесятых не получится, но ведь можно же сделать намного лучше, чем есть сейчас.

Перегородки из оргстекла, чтобы разделить зоны. Хорошее освещение, без мерцания ламп дневного света, от которого к вечеру начинают болеть глаза. Душ, ванная — это банально, но после иных лабораторных опытов это крайняя необходимость. Вентиляция… Обязательно нужно улучшить вентиляцию. Запах канифоли, сырого подвала и старой проводки уже в печёнках сидит!

«Завтра начну с Яковлева, — решил я, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рёбра. — Объясню, что комфорт сотрудников — это залог эффективности научных проектов такого уровня. Уставший учёный допускает ошибки. А в нашем деле ошибка стоит слишком дорого». Он поймёт. Он всё понимает.

Миша и Лёва ушли по домам. Эраст Ипполитович уже тихо посапывал на своей раскладушке, после моего возвращения наконец-то почувствовав себя в безопасности. Я принял немецкие витамины, запил отваром шиповника, который Миша оставил в термосе.

«Запускаю ночную фазу ускоренной регенерации, — предупредила меня Лана. — Введу повышенное содержание стимуляторов роста. Будет немного неприятно».

«Хорошо, — согласился я, осторожно поворачиваясь на бок в попытке уснуть. — Не терпится побыстрее встать на ноги».

Но уснуть я не успел — через полчаса началось. Жар под гипсом стал нестерпимым. Казалось, кость шлифуют турбинкой без анестезии. Поломанные и треснувшие рёбра тоже давали «прикурить». Находясь в таком состоянии уснуть совсем не вариант.

'Лана, — прохрипел я, — это, по-твоему, немного неприятно?

«Блокировка боли 40%. Полная блокировка помешает заживлению. Терпите, Владимир. Это жизнь. Ваши остеобласты работают 'в поте лица».

Я стиснул челюсти, скрипнув зубами.

«Лана, усыпи меня, — попросил я, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. — Если это возможно. Я всё равно не усну от боли, а мне надо отдохнуть».

«Анализ состояния… Допустимо, — ответила она через пару секунд. — Я могу искусственно стимулировать выработку мелатонина и замедлить активность ретикулярной формации ствола мозга. Это вызовет состояние, близкое к естественному сну».

«Делай!»

«Внимание. Начинаю процедуру принудительной седации…»

'Как именно ты собираешься это сделать? — успел спросить я, прежде чем веки стали тяжелеть.

«Я синтезирую нейромедиаторы торможения в гипоталамусе, — объяснила она спокойно, словно читала лекцию. — Синхронизирую электрические ритмы коры головного мозга с дельта-волнами. По сути, я просто закрою ваши сенсорные входы и отключу сознание. Это безопасно. Я буду мониторить жизненные показатели всю ночь».

Внутри черепа будто щёлкнул невидимый переключатель. Жар отступил, сменившись приятной прохладой. Мысли стали вязкими, замедленными. Боль превратилась в далёкий гул, словно не имеющий отношения к моему телу.

«Уровень боли снижен до 10%. Режим сна активирован. Будильник установлен на 06:00. Спокойной ночи, Владимир!»

Я не успел ответить. Темнота накрыла меня мягким, бархатным одеялом. Никаких сновидений. Только ровная, густая темнота, похожая на ту, что бывает в камере сенсорной депривации. Но без страха и дезориентации. Просто отдых.

«Доброе утро, Владимир! — Голос Ланы прозвучал прямо внутри моего сна, мягко выталкивая меня на поверхность. — Московское время — 06:00».

Я открыл глаза. В лаборатории еще горел тусклый дежурный свет. Я попытался пошевелиться. Тело откликнулось тяжестью, но нестерпимой боли уже не было. Ребра тоже не впивались в меня острыми иглами, а тупо ныли, напоминая о тяжёлой травме. Гипс на руке стал казаться немного легче.

«И тебе доброе утро, красавица! - Настроение у меня было отличное, можно сказать — боевое. Я хорошо отдохнул и выспался, и был готов горы свернуть. — Как у нас дела?» — поинтересовался я, усаживаясь на диване.

«Ночная фаза регенерации завершена, — отчиталась Лана. — Эффективность восстановления костной ткани: 4,25%. Уровень боли снижен до 3 из 10. Организм отдохнул, метаболизм стабилизирован».

'4,25? Ух, ты! Так это же отлично! — Я осторожно потянулся, старательно оберегая травмированные рёбра. — А что по остальному?

«Провожу полную диагностику. Черепно-мозговая травма: отек тканей мозга снижен на 18%. Гематома в левой височной области рассасывается, давление на центры речи и памяти устранено. Нейронные связи, поврежденные при ударе и перегрузке интерфейса, восстановлены на 92%. Память: кратковременные потери устранены. Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Конфликтов между личностями не выявлено. Ядро интерфейса: целостность 48%. Энергетический баланс в норме. Проведена частичная дефрагментация воспоминаний о ДТП».

«Звучит как музыка, — пробормотал я, спуская ноги на пол. — А то я уже начал беспокоиться, не отбило ли мне напрочь память этим грёбаным грузовиком».

«Работа над восстановлением памяти продолжается. Прогноз полного восстановления весьма положительный».

«Молодец! Спасибо тебе!» — похвалил я нейросеть, которую уже воспринимал не иначе как верного друга и соратника. А что? Ведь мы с ней столько всего вместе пережили.

Я огляделся: раскладушка Эраста Ипполитовича уже была пуста, а из основного зала лаборатории доносился тихий стук клавиш пишущей машинки и знакомое гудение аппаратуры. Старик уже встал и вовсю работал. Надо догонять подчинённого. Да у меня и самого руки чесались — проект «Лазарь» обещал быть не менее фантастическим, чем оживление отрезанной головы маньяка.

В воздухе витал запах крепкого кофе и вчерашнего пирога. Я нашел их на столе возле дивана. Рядом, на спинке стула, был аккуратно сложен мой лабораторный халат. Всё это явно дело рук Эраста Ипполитовича — больше некому. Такая забота меня реально умилила.

Нет, не зря я вытащил этого гениального профессора с психиатрической кичи. С ним мы еще столько открытий совершим — ахнет всё научное сообщество! Как наше, так и заграничное. И мы все вместе дадим дряхлеющему Союзу, постепенно погружающемуся в болото застоя, такого мощного пинка. Что догоним и перегоним не только гребаную Америку…

Я глотнул кофе, еще не успевший остыть. Горячая жидкость обожгла горло, даруя ощущение реальности и буквально возрождая к жизни. Лана благоразумно промолчала, ничего не сказав про вредность этого чудесного напитка. И откуда только у нас взялся такой изумительный кофе?

За стеной гудела и просыпалась от ночной спячки Москва — начинался новый рабочий день. Но для меня этот день был особенным: впереди маячила работа над интереснейшим проектом и важный разговор с Яковлевым о будущей встрече с Брежневым. А также я хотел переговорить с генералом о модернизации бытовки и обсудить вопрос о поиске утерянной магнитной ленты…

Стоп! Я неожиданно вспомнил о заявлении Ланы о частичной дефрагментации моих воспоминаний о случившимся ДТП. А вдруг в восстановленной памяти найдется что-то относящее к пропаже бобины?

«Лана, умница моя, — окликнул я нейросеть, — а можешь мне показать, что тебе удалось восстановить из наших воспоминаний о ДТП?»

«Доступно, — ответила Лана почти сразу. — Формирую визуальный ряд на основе сохранившихся нейронных следов в гиппокампе и коре больших полушарий[1]. Предупреждаю: „файл“ был основательно повреждён. Возможны выпадения кадров, зрительные и звуковые помехи. Запускать воспроизведение?»

«Давай… — мысленно „перекрестился“ я, надеясь на чудо. — Показывай всё, что есть».

«Принято. Синхронизация… Начали».

Мир перед моими глазами вдруг моргнул. Стены, запах кофе, гудение приборов — всё это растворилось, ушло куда-то вдаль, уступив место дрожащей «картинке». Я словно бы опять попал в тот злополучный день. Вот я выхожу из подъезда НИИ. Солнце бьёт в глаза.

Я мчусь по тротуару к ближайшей остановке. В руке — портфель и та самая катушка с магнитной лентой, завёрнутая в плотную бумагу. Картинка дёрнулась. На секунду экран интерфейса заполнила серая рябь, похожая на помехи старого телевизора. Звук тоже пропал.

Но вскоре изображение стабилизировалось. Я лавирую в потоке людей. Вот меня окликают. Знакомый женский голос, резкий и требовательный: «Гордеев! Ты совсем охренел, что ли?..» Я оборачиваюсь — это бывшая жена Гордеева. Она что-то кричит про развод, про общего ребёнка, но остальные слова тонут в шуме ветра.

Я рыскаю глазами по сторонам, а под ноги не смотрю. Зацепившись носком ботинка за бордюр, я спотыкаюсь. Затем картинка резко накренилась. Горизонт ушёл влево. Асфальт стремительно приблизился, заполнив практически всё поле зрения. Резкий, визгливый и короткий скрежет тормозов — звук был таким реальным, что я невольно вздрогнул в кресле бытовки. Удар. Темнота.

«Внимание! Критическая потеря данных, — это голос Ланы из прошлого прорвался сквозь хаос пятен и шума. — Восстановленные фрагменты предкоматозного состояния», — сообщила нейросеть.

Изображение вспыхнуло снова. Я лежу на дороге. Небо серое, облака бегут слишком быстро. Взгляд расфокусирован. Но Лана что-то быстро «подкрутила», и картинка приобрела некую чёткость. Я вижу огромные колёса грузовика, застывшие в каких-то сантиметрах от моего лица. Вижу свои руки, раскинутые в стороны. Подрагивающие пальцы…

Катушка с лентой выкатилась из ослабшей ладони. Она покатилась по асфальту, подпрыгивая на неровностях. Плотная бумага развернулась, обнажив чёрную ленту[2], которая волочилась следом, разматываясь из катушки. Катушка докатилась до бордюра и застряла под колесом припаркованной у обочины «Волги».

«Фрагмент обрывается, — предупредила Лана. — Даю последние три секунды перед полным отключением сознания».

Картинка снова заморгала, пошла «снежком», но тут в поле зрения вошли чьи-то ноги. Туфли на высокой платформе. Джинсы-клёш, потёртые на коленях. Обтягивающая поджарое тело синтетическая водолазка и наброшенная сверху джинсовая куртка. Человек, идущий по тротуару, остановился и присел на корточки рядом с катушкой.

Я попытался сфокусировать на нём взгляд, чтобы разглядеть получше, но это была всего лишь запись моих воспоминаний.

«Лана, можно улучшить картинку? Мне нужно его увидеть!»

«Максимальная обработка… Очистка от помех… Стабилизация изображения…»

Я увидел, как рука с длинными пальцами потянулась к катушке. Быстро, уверенно. Человек воровато оглянулся по сторонам, но внимание случайных прохожих было сконцентрировано на участниках аварии: мне и грузовике. И на мгновение его лицо оказалось в поле моего зрения.

Молодой парень. Лет двадцать пять. Волосы до плеч, тёмные, слегка вьющиеся. Узкое лицо, прямой нос, тёмные глаза под густыми бровями. На щеке — маленький шрам у уголка рта. Однако, мне показалось, что он не выглядел как случайный прохожий. В его движениях была какая-то лихорадочная сосредоточенность. Он сгрёб катушку, сунул её за пазуху куртки и резко поднялся.

Последнее, что я увидел перед тем, как запись окончательно рассыпалась в «цифровой шум» — это его взгляд. Он посмотрел прямо на меня, лежащего на асфальте. Не с испугом, не с жалостью. А с холодным, оценивающим интересом. Будто забирал не случайную находку, а самый настоящий трофей.

Хотя, возможно, что это всё мои подсознательные страхи. Ну, скажите на милость, кто в этом времени может знать, насколько специфической является информация на плёнке? А ведь её ещё нужно догадаться использовать магнитную ленту не для магнитофона, а как носитель для хранения данных нынешних примитивных компьютеров, которыми попробуй еще воспользуйся.

Это вам не в будущем вставить флешку в разъём, где компьютер, а то и не один, есть в каждом доме. В 1979-м году компьютеры громоздкие — занимающие целые комнаты и этажи служебных помещений. Да и располагались они только в специализированных вычислительных центрах, а не в личном пользовании граждан.

«Воспроизведение завершено, — голос Ланы вернулся. — Это всё, что удалось восстановить из повреждённого сектора памяти».

Интерфейс погас. Я снова увидел бытовку, стол, недопитый кофе. Мои руки подрагивали от возбуждения — я заново пережил ту аварию. Но самое главное — я смог увидеть лицо человека, подобравшего катушку с магнитной лентой.

«Лана, — мысленно произнёс я. — Ты сохранила этот кадр? Лицо?»

«Изображение сохранено в буфере. Качество низкое, но идентификация вполне возможна. Обработать для дальнейшего использования?»

«Всенепременнейше! — Я глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри закипает азарт — попался, наконец-то, голубчик! — Сделай несколько вариантов его физиономии — фас и профиль».

«Принято».

Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Перед глазами всё ещё стояло лицо того парня. Длинные волосы, маленький шрам на щеке, холодный взгляд. Для чего же он забрал ленту? Польстился на импортную вещь? Как-никак, а лента была не отечественной, а импортной — BASF. И этот известный всему миру логотип, был четко виден на катушке. Хорошо, если это так, а не иначе… Хотя, как оно могло быть иначе, я себе пока не представлял.

«Изображения готовы». — Прямо в поле зрения, поверх картины полумрака бытовки, зависли два полупрозрачных окна.

В одном был чётко прорисован фас, в другом — профиль. Нейросеть провела колоссальную работу, убрав зернистость и восстановив все детали. Шрам, разрез глаз, форма скул, причёска — всё было отлично видно.

«Качество приемлемое для идентификации объекта поиска», — добавила она.

Но вот тут-то меня и поджидала первая проблема.

«Лана, а как мы это покажем Яковлеву? — мысленно спросил я. — На экране моего интерфейса, увы, не получится».

«Вывод на внешние носители данных ограничен, — ответила сеть. — В текущей временной точке отсутствуют необходимые устройства».

Я поморщился, вспомнив, что на дворе 1979-ый год. ЭВМ серии ЕС, которые стоят в нашем вычислительном центре, способны выдавать лишь перфоленту, графики на плоттере или текст на матричном принтере. О какой-либо печати фотографий или полноцветных картинок не может быть и речи.

Технологии этого времени просто не позволяли вывести «настоящее» изображение напрямую с компьютера. Максимум — схематичный чертёж из символов, который ни один оперативник не поймёт. Значит, нужны старые, проверенные методы. Вариантов, по сути, было два.

Первый — воспользоваться услугами профессионалов, составляющих фоторобот по словесному описанию и подбором изображений разных частей лица. Вспомнил, как уже сталкивался в этом мире с подобной задачей, когда мы вычисляли агента вражеской разведки. «Иван Поликарпыч», — всплыло в памяти имя специалиста.

Сухощавый мужчина в громоздких очках, который приезжал с чемоданчиком, полным прозрачных плёнок с элементами лиц. Он собирал портрет как конструктор, накладывая диапозитивы друг на друга. Это было медленно, кропотливо, но зато результат получался узнаваемым и, главное, физическим — его можно было размножить или передать художнику для рисования.

Второй вариант — попытаться нарисовать портрет самому. Но давайте будем честны: я ни разу не художник. Мои навыки рисования ограничены примитивными вариантами типа «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек». В общем, это тоже заведомо неработающий вариант.

Я допил остывший кофе, когда план на сегодня окончательно оформился. Сначала я зайду к Яковлеву. Обсудим поиски магнитной ленты, новую «бытовку» и встречу с Брежневым. А заодно я попрошу вызвать Ивана Поликарпыча. Скажу, что память после аварии восстановилась фрагментарно, но детали лица, умыкнувшего «мою прелесть», я вспомнил чётко. Одним словом — вперёд и с песней!

[1] Визуальная (зрительная) память человека хранится не в одной точке, а распределена по разным отделам головного мозга: кратковременные образы обрабатываются в гиппокампе, а долговременные — в коре больших полушарий. Основную роль играет затылочная доля (обработка зрительной информации) и височные доли (распознавание образов).

[2]В 1979 году магнитная лента в катушках (бобинах) была преимущественно следующих цветов:

— Коричневый (различных оттенков — от светло-коричневого до темно-коричневого): Это был стандартный цвет для большинства типов лент.

— Темно-серый или почти черный: Ленты с улучшенными характеристиками (более современные типы оксидов) часто имели более темный, почти черный цвет.