План, окончательно сформировавшийся в голове, требовал немедленных действий. Я отставил в сторону пустой стакан, перетащил своё тело в коляску и покатился к выходу из бытовки. Аромат того «изумительного кофе», который так озадачил меня утром, всё ещё витал в воздухе.

Эраст Ипполитович, видимо, действительно знал толк в приготовлении напитка, или же кофе в лаборатории был отменного качества — не знаю. Но сейчас не время гадать. Впереди был серьёзный разговор с Яковлевым, и от его исхода зависело многое.

Я выехал из бытовки и остановился у входа. Боль в рёбрах стала фоновой и пока терпимой. Цифры интерфейса в правом нижнем углу зрения мерно отсчитывали время: «07:15, 17.09.1979». Пока Лева и Миша отсутствовали, Эраст Ипполитович, не терял времени даром — возился у стойки с аппаратурой, что-то бормоча себе под нос. Сегодня старый профессор казался мне помолодевшим, сбросившим с плеч целый десяток лет.

Дверь лаборатории скрипнула, нарушая монотонный гул трансформаторов. Сначала в проёме появилась взъерошенная каштановая шевелюра, затем худощавая фигура в мятом пиджаке. Лева Дынников. Он вошёл быстро, почти вбежал, сжимая в руках объёмный портфель и бумажный свёрток. По лаборатории поплыл непередаваемый запах свежей выпечки.

— Здравствуйте, товарищи! — выдохнул он, проходя внутрь и ставя пакет на ближайший стол. — Эраст Ипполитович!

— И вам не хворать, Лев Семёнович! — Старик оторвался от приборов и чопорно поклонился, приветствуя Дынникова.

— Родион Константинович! Вы уже встали? Как ваше самочувствие? — затараторил младший научный сотрудник.

— Доброе утро, Лёва, — ответил я. — Самочувствие вполне рабочее. Жив, здоров и не в больнице!

Лёва подошёл ближе, внимательно меня разглядывая. Его глаза скользнули по загипсованной руке, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков.

— Выглядите… намного лучше, чем вчера, — заключил он, но в голосе всё ещё слышалась нотка сомнения. — Но всё равно, вам себя поберечь нужно — ребра ещё не срослись.

Дверь снова распахнулась — на этот раз в лабораторию ворвался Миша Трофимов. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, но лицо сияло энтузиазмом.

— Всем категорический привет! — бодро провозгласил Миша. — Шеф, вы как? Смогли хоть вздремнуть на нашем боевом диване? — Он ехидно усмехнулся, поскольку хорошо знал все особенности этого древнего мастодонта.

— Ну, как тебе сказать? Хотелось бы лучше. — Я тоже улыбнулся — отдых на нашем продавленном диване в лаборатории был настоящей «притчей во языцех».

Миша и Лёва переглянулись, а затем в голос заржали. В их взглядах читалось просто абсолютное знание этого вопроса, прочувствованного сполна на собственной шкуре и боках.

— Чай пить будете? — продолжая улыбаться, поинтересовался Миша, сунув нос в бумажный пакет, который притащил Дынников. — Лёвка свежих кренделей из булочной притащил! Я тебя обожаю, дружище! — воскликнул он, выхватывая из свертка еще тёплую булку, посыпанную сахаром. — Я как раз позавтракать не успел… — И он откусил огромный кусок пышной сдобы. — Чайник я сейчас поставлю! — И Миша скрылся в бытовке.

— Эраст Ипполитович! — позвал я профессора. — Как насчёт выпечки? Нет возражений? — Хоть я с утра уже и выпил стакан кофе, но решил не ограничиваться этим и развернул коляску в сторону комнаты отдыха.

— Какие могут быть возражения, когда вокруг витает такой аромат? — с энтузиазмом ответил Разуваев, отложив свои дела. — Знали бы вы, как я мечтал о таких вот кренделях там… Так что я готов, как пионер!

Мы сидели в тесной бытовке, пили крепкий свежезаваренный чай, заедая его похрустывающим кренделями. Разговор шел плавно и непринужденно. Моя команда была рада, что я наконец-то вернулся в строй. Но это и вчера еще было понятно.

— Друзья, ночью мне удалось восстановить часть воспоминаний об аварии, -сообщил я своим друзьям и коллегам.

Лёва подавился крошкой и закашлялся, а Миша замер с открытым ртом. От своих парней я не стал ничего скрывать. Они ведь поддерживали меня даже в самый трудный момент, когда я практически никакой появился в этом времени, и не выдали руководству. Так что и насчет плёнки я не стал сильно лукавить, рассказав, что сведения, которые она содержит, являются весьма важными.

— Что вспомнил, Родион Константинович? — сипло спросил Лёва, откашлявшись.

— Вспомнил самое главное — лицо человека, который подобрал бобину с магнитной лентой.

В бытовке повисла тишина.

— Лицо? — переспросил Миша. — Ты уверен?

— Уверен, — твёрдо сказал я. — Поэтому сейчас я иду к Яковлеву — надо срочно составить его фоторобот. Глядишь, так и поймаем гада.

— Обязательно поймаем! — Лёва даже с места вскочил от волнения.

— Поможете до начальства добраться? — Я взглянул по очереди на своих помощников. — А то я эту чёртову лестницу точно не осилю.

— Конечно, Родион Константинович! — Синхронно кивнули мои сотрудники.

— Вот и отлично. — Я допил чай и поставил стакан на стол. — И надо будет озаботиться каким-нибудь лифтом в наш подвал, что ли…

— Ну, вот это навряд ли, — покачал головой Миша. — Это ведь столько мороки, да и средств на это никто не выделит…

— А вот это мы еще посмотрим! — Рубанул я воздух здоровой рукой. — Я вообще собираюсь договориться с Яковлевым на серьёзную реконструкцию. А то сидим тут, как бедные родственники. А учитывая наш потенциал… Ладно, не будем загадывать. Поехали — время не ждёт!

Выход из лаборатории и подъём по лестнице оказался тем еще испытанием. Поднять меня с коляской оказалось намного сложнее, чем спустить. Мы двигались медленно. Даже очень медленно — пацаны-то у меня не Гераклы, а конкретные такие «ботаны». Как говорится, физкультура в школе не входила в список их любимых предметов.

Каждую ступеньку я отчётливо прочувствовал своим многострадальным телом. В итоге подключилась Лана и заблокировала болевые сигналы. В итоге я смог подняться на свои подрагивающие ноги и, придерживаемый с двух сторон Мишей и Лёвой, доковылять до первого этажа, а там уже с облегчением упасть в инвалидное кресло.

— Парни, спасибо! — сказал я. — Лёва, докатишь до кабинета?

— Конечно…

— Миша, а ты возвращайся к Эрасту Ипполитовичу. Прочитай, что он там по «Лазарю» написал…

Я видел, что Миша сначала хотел возразить, но посмотрел на меня и кивнул:

— Как скажешь, шеф. Удачи!

Лёва повёз меня на кресле по коридору. У двери кабинета генерал-майора Яковлева он остановился.

— Мне подождать? — спросил он.

— Не надо — неизвестно сколько я тут проторчу. Если что — позвоню в лабораторию.

Миша отпустил ручки коляски и ушёл, а я постучал.

— Войдите! — донеслось из-за директорской двери.

Я открыл дверь, крутанул здоровой рукой колесо коляски и медленно вкатился внутрь. Сам генерал стоял у распахнутого настежь окна, спиной ко мне, и курил. Дым медленно поднимался к потолку, растворяясь в лучах утреннего солнца.

— Товарищ генерал-майор! — четко произнёс я. — Майор Гордеев…

Яковлев обернулся. Увидев меня в коляске, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, которое он тут же постарался задавить. Но –я то уже видел этот взгляд и всё понял без слов.

— Подъезжай к столу, Родион. — произнес Эдуард Николаевич. — Как здоровье? Ты, как я понял, домой так и не поехал?

— Да куда мне в общагу, — отмахнулся я. — Я-то до вас вот едва дополз. Благо, парни помогли. Спал мало — как-то не приспособлен к этому наш подвал…

— Понимаю, Родион, условий для проживания у вас там никаких, — согласно закивал генерал, пуская дым в потолок.

— Так вот я об этом как раз и хотел с вами переговорить, товарищ генерал-майор… — Раз уж разговор у нас с ним сам вырулил туда, куда мне было нужно, я решил немного «покачать права» и выклянчить хотя бы подобие божеских «условий». — Я-то поправлюсь, а вот сколько там Эрасту Ипполитовичу придется там жить — одному Всевышнему известно!

— Согласен, — Яковлев затушил сигарету в переполненной пепельнице и наконец отошёл от окна. — Разуваев человек пожилой, но… отпустить его «на вольные хлеба» мы пока не в состоянии. Пусть докажет для начала, что он… нормален…Всё-таки двадцать лет в психушке даром не проходят. Ну, и делом, что он нам полезен… Вот тогда…

— Он, конечно, безмерно счастлив, что мы его с Канатчиковой дачи вытащили, — со вздохом произнёс я, — но жить-то ему как-то надо, товарищ генерал-майор? А ему даже пристроиться на ночь негде… Да и я еще… А он человек пожилой. Ну, по-человечески же надо с людьми…

— Ох, Родя-Родя! — покачал головой Яковлев. — Но ты же понимаешь, что бюджет института не резиновый. Я и так на многое пошел, чтобы вашу лабораторию отстоять!

— А мы уже доказали делом, что не зря вы за нас там, — я ткнул пальцем в потолок, — бились. Я же не прошу золотых унитазов, товарищ генерал-майор… — привычно парировал я лексикой из своего родного времени, не подумав наперёд, что здесь такое сравнение еще не в ходу. Время туалетов из золота еще не настало — девяностые приближались, но я надеялся, что своими усилиями вновь этого не допущу.

— Как ты сказал? Не просишь золотых унитазов? — хохотнул Яковлев. — И откуда ты только это всё берешь? Кто это сказал?

— Э-э-э… — на мгновение затупил я, осознав, как прокололся.

«Владимир Ильич Ленин», — неожиданно произнесла Лана, незримо присутствующая при нашем разговоре.

«Что Ленин?» — не понял я.

«Ленин говорил об использовании золота для общественных уборных после победы коммунизма, — пояснила Лана. — Эту мысль он высказал в работе „О значении золота теперь и после полной победы социализма“ в 1921-м году, подчеркивая, что при социализме золото станет лишь средством обеспечения. Цитата: „Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира“. 44-й том 5-го (полного) собрания сочинений В. И. Ленина, в котором опубликована эта статья, издание 1970-го года».

— Это сказал товарищ Ленин, — послушно повторил я за Ланой.

— Кто? — Глаза Яковлева полезли на лоб.

— Владимир Ильич, — не моргнув глазом, повторил я, — 44-й том 5-го собрания сочинений. — Правда, он немного по-другому сказал: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира».

— Серьёзно?

— Серьёзней некуда, Эдуард Николаевич.

— Ты прямо ходячая энциклопедия, Гордеев! — пораженно воскликнул генерал-майор.

— Так с ремонтом, Эдуард Николаевич? — я вновь свернул на больную тему. — Речь даже не о комфорте, а о базовой безопасности и функциональности лаборатории. Вентиляция там практически не работает. Люди зачастую работают с химическими реактивами. Это прямая угроза их здоровью!

Яковлев нахмурился. Аргумент про безопасность подействовал на него безотказно.

— Вентиляцию можно починить, — буркнул он, усаживаясь в своё кресло. — А что ещё?

— Да всё, начиная от мебели и заканчивая отсутствием элементарных медицинских палат…

Яковлев поднял взгляд, и в его глазах сквозило нескрываемое удивление.

— Медицинских палат? — переспросил он. — Ты же не больницу собираешься открывать, Родион?

— Эдуард Николаевич, проект «Лазарь» предполагает серьёзные эксперименты, — осторожно начал я, подбирая слова. — Реанимация тканей, восстановление нейрохимической активности. Мы же, как-никак, отдел экспериментальной физиологии! Нам нужны хотя бы две-три палаты, оборудованные соответствующим образом. Кислород, мониторинг, реанимационный набор…

— Реанимационный? Для кого? — Яковлев недобро сузил глаза.

— Экспериментальная физиология всегда несёт риски, — развёл я руками, стараясь выглядеть максимально уверенно. Кроме того… — Я сделал паузу — это был самый сильный аргумент, который я приберёг напоследок. — Кроме того, Эдуард Николаевич, не стоит забывать о потенциальном интересе сверху. — И я ткнул пальцем здоровой руки в потолок.

Яковлев опять напрягся:

— В смысле?

— А что, если проект докажет свою эффективность? Да что там «если» — я уверен в нём на девяносто девять и девять процентов! И тогда нам придётся обследовать в нашей лаборатории кого-то из руководства… А то и Самого! — добавил я свистящим шёпотом. — Представляете, что будет, если мы привезём сюда товарища Брежнева? А у нас…

— … у нас сарай, — закончил за меня Яковлев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Родион, скажи мне, как на духу — ты серьёзно считаешь, что Генеральный секретарь ЦК…

— Если мы обеспечим условия — да! — рубанул я. — А сейчас это невозможно. Да у нас даже нет нормального освещения, не то что стерильной операционной.

— А как же…

— Хирургический блок у нас имеется, — понял я, о чем хотел спросить Эдуард Николаевич. — Но в нём, простите за выражение, только мертвяков потрошить, как того маньяка! И если завтра поступит команда подготовить базу для приёма высокого гостя, мы окажемся не готовы. И это будет полная жо… Ну, в общем, вы поняли, товарищ генерал-майор.

Яковлев молчал минуту, постукивая ручкой по столу.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Доводы приняты. Безопасность сотрудников и… потенциальная готовность к визиту. Это серьёзно.

Он открыл ящик стола, достал бланк заявки и быстро что-то в нём набросал. Потом резко расписался и протянул мне заполненный лист бумаги.

— Я лично отдам распоряжение… Вентиляцию проверят на днях. Новую мебель… что найдём на складах, то пока и выдадим. Насчёт медицинских палат и остального… — Он поднял на меня взгляд.

— И еще бы лифт нам…

Генерал закашлялся:

— Ну, ты так-то не борзей, товарищ майор! Это ж надо будет шахту в институте прорубать. Не будем же мы лифт только для подвала ставить. Короче, всё остальное требует отдельной сметы и согласования с финотделом. Я не могу просто так выбить необходимое оборудование — я тебе не джин из лампы Аладдина.

— А после встречи с Леонидом Ильичём? — вкрадчиво поинтересовался я. — Если я сумею убедить его в потенциале нашего проекта…

— Ты сначала убеди, а потом уже… — отрезал Яковлев, но в его голосе уже не было прежней жёсткости.

— Понял, товарищ генерал-майор.

— И ещё, Родион… — Яковлев помолчал, глядя на меня поверх стопки бумаг. — Ты сам-то как? Держишься? — Он достал из пачки сигарету и вновь закурил.

— Нормально всё, Эдуард Николаевич, — заверил я Яковлева. — Память потихоньку возвращается — я даже вспомнил кое-что…

Яковлев замер с сигаретой в руке.

— Слушаю.

— Я видел, кто забрал ленту. И вспомнил его…

— Описать сможешь?

— Молодой человек. Лет двадцати пяти. Волосы длинные, до плеч, тёмные. Лицо узкое, взгляд холодный. На правой щеке, у уголка рта, маленький шрам.

— Хорошо, надо срочно составить фоторобот!

— Так я поэтому и пришёл.

Яковлев кивнул, потянулся к телефону и набрал короткий номер.

— Иван Поликарпыч? Это Яковлев. Поднимайся ко мне. Да, с инструментом. Срочно. Работаешь? Через сколько сможешь? Хорошо, через час.

Он положил трубку и снова посмотрел на меня.

— Слышал?

— Через час.

— Сейчас свободен. Но через час — у меня. И скажи мне, Родя, ты точно будешь готов к встрече с Леонидом Ильичём? Он явно заинтересовался. Это шанс, Родион. Но и риск. Если пообещаешь чудо, а не сделаешь… — Он провёл рукой по горлу. — Ты меня понял.

— Понял, Эдуард Николаевич.

— Тогда иди. Через час встретимся… И захвати с собой материалы по «Лазарю», те, которые уже готовы.

— Хорошо, Эдуард Николаевич, — произнёс я и выкатился из кабинета начальника.

Только докатившись до лестницы в подвал, я понял, что не позвонил своим помощникам. Я скептически посмотрел на ступеньки. Попробовать спуститься самому? Или ну его?

«Ну его, Владимир, — откликнулась на мои мысли нейросеть. — Вы не в том состоянии, чтобы спускаться самостоятельно».

«Хорошо, — согласился я, — сейчас с вахты позвоню…»

Но я не успел даже развернуться, когда почувствовал резкий толчок в спину. Кто-то невидимый и бесшумный подкрался сзади и с силой пнул инвалидное кресло. Металлическая конструкция германских производителей сорвалась с места и понеслась вниз по ступенькам, грохоча металлом. А затем мир перевернулся, и я вылетел из коляски. Грохот, лязг, темнота.