Моё предложение повисло в воздухе, словно команда к старту. Напряжение, которое копилось в лаборатории все эти дни, пока я лежал в больнице, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь.

Миша первым отреагировал на мои слова. Его рыжая шевелюра будто бы даже стала ярче, а веснушки на носу заблестели от его широкой улыбки.

— Я так и знал! — воскликнул он, в предвкушении потирая руки. — Нельзя же такое событие на тормозах спустить! Мы еще с утра всё подготовили…

Он метнулся к низкой двери в дальнем углу зала, скрытой за стойкой с приборами. Через мгновение Трофимов выглянул из проема и маняще махнул рукой:

— Прошу к столу!

Меня закатили на коляске в нашу бытовку, прячущуюся в полумраке дальнего угла лаборатории. Ноздри тут же защекотал запах мясных котлет, перебивший даже привычный аромат канифоли, пыли и старой мебели. Хотя я видел, парни, похоже, основательно заморочились с моей встречей — в бытовке виднелись следы недавней уборки. А посреди комнаты стоял стол, накрытый чистой скатертью. Вместо привычных алюминиевых тарелок, на нем стояли фарфоровые, да еще и не пустые.

— Столовка нас сегодня порадовала, — доложил Миша, указывая на содержимое тарелок. — Котлеты по-киевски, правда, немного остыли, но зато гарнир — рис, рассыпчатый, как никогда. И хлеб наисвежайший, я его прямо с машины в булочной взял. А это, — он кивнул на глубокую миску с салатом, — поварихи расстарались, узнав, что тебя сегодня выписывают. Оливье, настоящий, с колбасой, горошком и майонезом!

— И с чего это мне такое счастье от поварих привалило? — удивлённо приподнял я одну бровь.

— Ты чего, Родион Константинович, не в курсе, что ли? — вопросом на вопрос ответил Миша.

— Не в курсе чего?

— Да ты же у них, у столовских поварих, завидный жених! — огорошил он меня своим заявлением. — Разведённый, еще достаточно молодой, а уже начлаб и майор. И у начальства на хорошем счету. А как еще квартирой и машиной обзаведёшься — у тебя от них отбоя не будет — сами штабелями перед тобой складываться будут, — процитировал он известную фразу из «Девчат».

— Хорошо, что у меня пока ни машины, ни квартиры… — Облегченно выдохнул я. — Куда мне эти штабеля складывать?

Когда все отсмеялись, Лёва, стоявший рядом, довольно улыбнулся и достал из-под стола свой потрепанный кожаный портфель.

— А у меня сюрприз! — Он водрузил на стол картонную коробку с тортом «Прага» и бутылку «Советского шампанского». — Какой же праздник без сладкого и игристого?

— А вы, Лев Семёнович, оказывается «алик»? — хохотнул я. — Кого я пригрел под своим крылом, а, ребятки?

— Кто не хочет — пусть не пьёт! — не поддался на провокацию Дынников. — Я еще и чай свежий заварил. Лимон есть. Сахар тоже найдётся. — А я выпью за твоё здоровье, Родион Константинович! Такого начальника ещё поискать!

— Давай тогда, разливай свою шипучку! Заполируем моё счастливое возвращение! Ну, чего стоим, кого ждём? Котлеты стынут — садитесь уже!

Эраст Ипполитович смотрел на эту суету с тихой, растерянной улыбкой. Он медленно снял лабораторный халат, аккуратно повесил его на гвоздик в бытовке, заменяющий вешалку, и подошёл к столу.

— Вот сюда, на диван! — помог устроиться старику Миша.

— Ну, что ли… — Лёва ловко откупорил бутылку и разлил по гранёным стаканам шампусик. — За возвращение, Родион Константинович! Чтобы больше никаких грузовиков и больниц!

— Ты нам нужен! И не только нам — всей советской науке! — добавил Миша, поднимая свой стакан.

Разуваев поднял стакан дрожащей рукой. В его глазах стояли слёзы, но он быстро моргнул, пряча их.

— За жизнь… — тихо сказал он. — За то, что мы ещё можем её ценить.

Мы чокнулись. Звон стекла о стекло прозвучал удивительно громко в тишине лаборатории. Я сделал глоток. Шампанское, хоть было некрепким, но через некоторое время приятное тепло разлилось по организму, разгоняя кровь.

Я взял котлету. Она была простой, без изысков, но мясо чувствовалось настоящим. Свежий хлеб хрустел на зубах. Всё было непередаваемо вкусным.

Лана тут просканировала и этот рацион:

«Белок, углеводы, витамин C. Оптимально для восстановления. Однако обнаружен этанол, - голос Ланы стал чуть строже. — Виноградное вино газированное. Крепость: 10%. Влияние на процесс заживления переломов: негативное. Рекомендую ограничиться одним стаканом».

«Спасибо, мамочка, — мысленно подразнил я сеть, но совет принял к сведению. — Стаканчик можно. Праздник всё-таки».

«Принято. Протокол „Праздник“ активирован. Контроль дозы: усилен».

Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо. Лана права, но сегодня можно сделать исключение. Тем более что компания подобралась действительно своя. Я посмотрел на ребят: Лёва уже выпил свою порцию и принялся уплетать котлетки, Миша навалился на салат, а Эраст Ипполитович, несмотря на дрожь в руках, держал стакан вполне уверенно.

— Спасибо, ребята! — сказал я, и голос мой предательски дрогнул. — Спасибо, что вы есть.

И ведь я нисколько не лукавил. Ближе этих людей у меня больше не было никого на всём белом свете. Даже бывшая жена и сын — не мои. Сына так я вообще никогда живьём не видел. С матерью реципиента тоже пока не знаком. Но, чтобы там не случилось, я сильно сомневаюсь, чтобы они стали мне роднее и ближе моих ребят. Хотя, при встрече с ними, я буду примерно играть свои роли отца и сына.

Миша шмыгнул носом и наклонился к тарелке с салатом, делая вид, что ему очень сильно его захотелось. Лёва лишь кивнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Разуваев положил свою сухую ладонь мне на плечо.

— Это мы должны благодарить вас, Родион Константинович. Вы дали нам шанс. Только в следующий раз будьте внимательнее!

— А теперь торт с чаем! — торжественно провозгласил Лёва, когда тарелки с едой опустели.

Торт был классный, такой, каким я его помнил с детства. Мы допили чай и умяли «Прагу» за один присест. Праздник закончился так же тихо, как и начался. Никаких тостов под музыку, никаких шумных застолий. Просто душевно посидели. Именно на таких почти «домашних» посиделках и сплачивается настоящая команда.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как силы возвращаются. Боль в рёбрах притупилась, став уже почти привычным фоном.

— Всё, — сказал я, ставя пустой стакан на стол. — Отпраздновали. Ребята, Эраст Ипполитович — вы лучшие! А теперь пора за работу…

Моя небольшая, но весьма сплочённая команда разом встрепенулась. Посиделки закончились, уступая место привычному рабочему ритму. Но я чувствовал, как что-то изменилось. В лаборатории оставалось тёплое «послевкусие» общего праздника. Мы были вместе, и это было по-настоящему здорово!

Одним словом, в работу я включился примерно через час после возвращения из больницы. Первым, с кем я хотел поговорить был профессор Разуваев. Сейчас он сидел напротив меня, нервно теребя пуговицу халата.

— Родион Константинович, я вчерне написал… — произнёс он, подвигая мне тетрадку, заполненную чуть ли не каллиграфическим подчерком (мне бы так уметь). — Но там есть моменты… — Он замялся. — Весьма спорные для советской действительности… Слова такие, что нас могут… неправильно понять в научном сообществе…

Я бегло пролистал странички:

— Оживление мёртвых тканей, Некро-реанимация… Эраст Ипполитович, это действительно звучит несколько… э-э-э… неблагозвучно. Давайте напишем так: «Реанимация биологических тканей в пограничном состоянии». И пусть они голову ломают, над термином «пограничный». Вместо «оживление» — ну, хотя бы «восстановление нейрохимической активности», либо «постмортальная нейроактивация».

Разуваев моргнул раз, другой, А затем быстро что-то записал, склонившись над бумагами.

— Так нас хотя бы не расстреляют за шарлатанство, — усмехнулся я, но заметив, как нервно отреагировал на это пожилой профессор, тут же постарался его успокоить. — Извините дурака, Эраст Ипполитович! Это была дурная шутка. Времена уже давно не те…

В общем, успокоив старика, я продолжил заниматься делами, дергая к себе то Лёву, то Мишу, чтобы посоветоваться с ними по тому или иному вопросу, относящемуся к проекту «Лазарь», очень подробно расписанному Эрастом Ипполитовичем. Через сорок минут Лана неожиданно подала сигнал тревоги:

«Внимание! Перегрузка нервной системы[1]! Сенсорная перегрузка! Физическая переутомление! Требуется перерыв! Уровень кортизола повышен[2]!»

— Всё, — я отложил бумаги в сторону. — Продолжите без меня. Мне нужно отдохнуть.

Ближе к вечеру в лаборатории появился и Яковлев. Он выглядел уставшим, китель был расстёгнут, галстук распущен и сдвинут набок. Увидев меня в коляске среди проводов и аппаратуры, он остановился, взгляд скользнул по импортным колёсам, задержался на моей загипсованной руке.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — произнёс я. — Извините, что сидя…

— Ну, это ты брось, Родион! — Он подошёл ближе, пожав мне руку и попутно кивнув парням и профессору. — Не рано ли ты выписался? Врачи сильно ругались, говорят, я тебя насильно забираю.

— Мне здесь лучше, Эдуард Николаевич. А там я от скуки сдохну!

— Я так и думал, — Яковлев кивнул и пододвинул к инвалидному креслу свободный стул. — Как коляска, удобная? Специально для тебя заказывал.

— Спасибо, Эдуард Николаевич! — с чувством поблагодарил я генерала.

Действительно, не каждый начальник способен на подобный шаг для своего подчинённого. Не даром же в «Ветви Бета» Союз так расцвёл именно под его руководством. В общем, нужно было очень и очень постараться, чтобы и новая, формирующаяся именно сейчас «ветвь реальности», была не хуже предыдущей.

— Ты во что, — он хлопнул меня по колену, — если что не так — мигом в больницу! Ты мне нужен здесь абсолютно здоровым и дееспособным!

— Товарищ генерал-майор… — протянул я обвиняющим тоном. — Ну, какая больница может сравнится с нашим отделом экспериментальной физиологии? Только у нас все передовые исследования, касающиеся функционирования человеческого организма! Да мы любой больнице запросто сто очков форы дадим!

— Ну-да, ну-да… — Яковлев тепло улыбнулся. — У вас даже отрезанные мёртвые головы преступников говорят… Чего уж о живых.

— У нас в лаборатории я себя в разы быстрее на ноги поставлю, Эдуард Николаевич. Не беспокойтесь, всё будет «ок», как говорят наши идеологические противники.

— Кстати о противниках… — Яковлев посмурнел, и его пальцы забарабанили по колену. — Копию протокола с твоего ДТП видел?

— Посмотрел с утра… — сказал я. — Магнитной ленты нет в списке вещдоков.

Генерал вздохнул и потер переносицу

— Если ты уверен, что она была у тебя… значит, кто-то её забрал до приезда милиции и наших оперативников. Свидетелей опрашивают. Выясняют так же, кто был рядом на улице в то утро. Но пока… тишина.

Во время разговора Лана просканировала физиологические показатели Яковлева:

«Пульс не учащённый. Микромимика выдаёт искреннее беспокойство. Учитывая еще ряд моментов, делаю вывод — он не лжёт».

«Значит, плёнки у него действительно нет. У кого же она тогда?»

На мой последний вопрос, чисто риторического плана, Лана отвечать не стала.

— А теперь давай, колись, товарищ майор, что на той плёнке такого?

— Там, в общем-то ничего особенного… и ничего секретного, товарищ генерал майор…

— Ты мне, Родион, очки-то не втирай! — неожиданно прикрикнул на меня Яковлев. — Не было бы там ничего особенного, ты бы так этой плёнкой не озадачивался! Что там?

— Там я… раздумывал над одним… будущим проектом…

— И говоришь нечего особенного? — попенял мне Эдуард Николаевич.

— Понимаете, для нашего времени он слишком фантастичен, нереален и вообще невозможен… — Ну, надо же мне было что-то сказать, чтобы совсем ничего не сказать.

— А вот я бы посомневался насчёт его нереальности, товарищ майор! — осадил меня генерал. — После того, как вы отрезанную мёртвую башку заставили говорить, у меня сложилось впечатление, что для тебя и твоей команды невозможного не существует. Так что там? — жестко произнёс он.

— Там я размышлял над теорией морфических полей и морфического резонанса[3], — брякнул я заготовленную заранее версию.

— Это еще что за теория? — Наморщил лоб генерал. — Не слышал ничего подобного.

— Так её и не существует. — Пожал я плечами.

— В чём смысл, можешь поведать. Буквально в двух словах, — попросил Яковлев. — Чтобы хоть какое-то представление было.

— У меня возникло предположение, что любые системы от кристаллов до организмов и социальных групп организуются и наследуют коллективную память через морфические поля, действующие даже через пространство и время.

— Это как?

— Эти морфические поля, их можно еще назвать морфогенетическими, не просто регулируют рост системы, но и хранят «память» о прошлых формах и поведении, которая влияет на новые структуры. Концепцию морфогенетических полей разрабатывал профессор Александр Гурвич[4] еще в двадцатые годы. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп.

— И какая конечная цель этого исследования? — спросил Яковлев.

— Точное прогнозирование развития различных социальных групп в тех или иных условиях, — произнёс я. — А если по-простому — хотел попытаться поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих». Теперь понимаете, на что всё это похоже?

А что я еще должен был ему сказать? Если вдруг эта плёнка попадет к нему в руки, должен же я буду как-то объяснить информацию, содержащуюся в ней.

— М-да… — протянул Яковлев, почесав гладковыбритый подбородок. — На первый взгляд, весьма сомнительное исследование.

— А я о чём говорил?

— Но я уже успел убедиться, что все эти ваши «сомнительные изобретения» частенько работают против всякого здравого смыла. В общем так, Родион, — сказал Яковлев твёрдо, — плёнку будем искать. Не знаю, чего ты там напридумывал, но попасть в чужие руки она не должна. А сегодня отдыхай. Никаких докладов, никаких напрягов. Восстанавливайся!

— А как же доклад для Леонида Ильича?

— Успеешь — время еще есть. А обо всём остальном поговорим завтра. Когда отдохнёшь. Это не просьба.

Он встал и легонько хлопнул меня по плечу. Я невольно поморщился — ребра еще побаливали, хоть лана и заглушила основную боль.

— Ох, извини! — Яковлев заметил мою реакцию. — Забыл, что ты еще не в форме. Выздоравливай, Родион.

— Так точно, товарищ генерал-майор!

Яковлев попрощался со всеми и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком замка. Ну, что ж, пока мои объяснения прокатили. Вот, что значит репутация. Но расслабляться не стоит — дальше тоже просто не будет. Но перед моим внутренним взором стоял результат моего вмешательства в историю. И мне нужно было его повторить кровь из носу!

[1] Перегрузка нервной системы определяется неспособностью ЦНС обрабатывать избыточный поток информации (сенсорная перегрузка), хроническим стрессом, эмоциональным истощением или физическим переутомлением.

[2] Кортизол («гормон стресса») — жизненно важный стероидный гормон, вырабатываемый корой надпочечников, который регулирует обмен веществ, уровень сахара и артериальное давление. Повышается при стрессе для адаптации организма. Хронически высокий кортизол вызывает ожирение (особенно в области живота), бессонницу, тревожность, слабость мышц и разрушение костной ткани.

[3] Теория морфических полей (и морфического резонанса), разработанная британским биологом Рупертом Шелдрейком, начала формироваться и была впервые опубликована в начале 1980-х годов. Научное сообщество в большинстве своем считает эту теорию псевдонаучной, так как она не имеет эмпирических доказательств.

[4] Алекса́ндр Гаври́лович Гу́рвич (1874− 1954) — русский и советский биолог, эмбриолог, открывший сверхслабые излучения живых систем (митогенетическое излучение) и создавший концепцию морфогенетического поля (morphogenetic field). Лауреат Сталинской премии второй степени в области медицинских наук (1941), награждён орденом Трудового Красного Знамени. Доктор наук, профессор.