Боль разбудила меня раньше утреннего обхода. Она не пришла внезапно, а нарастала медленно, словно пробуя меня на вкус. Сначала появилось тупое давление в груди, будто мои рёбра стянули слишком узким металлическим обручем, да таким, что не продохнуть.

Затем прострел в левом предплечье — тяжёлый, ноющий импульс, идущий от загипсованной руки прямо в мозг. Голова тоже разболелась, но уже не так критично, как три дня назад, когда я очнулся в этой самой палате после комы. Я открыл глаза, заметив в нижнем правом углу привычно мерцающие мягким зелёным светом цифры интерфейса: 07:14, 16.09.1979.

«Доброе утро, Владимир! — раздался чарующий голос Ланы в моей голове. — Фаза ночной регенерации завершена. Эффективность восстановления костной ткани за ночь: 2%».

«Всего два процента? Я думал, что ты сможешь лучше, быстрее… И еще сделай что-нибудь с головной болью», - попросил я, поморщившись.

«Я уже работаю над этим, — мгновенно отреагировала Лана. — Головная боль вызвана остаточным отёком тканей после черепно-мозговой травмы и спазмом сосудов. Я временно блокирую передачу болевых сигналов в таламусе[1] и нормализую кровообращение в области шеи и затылка».

Я почувствовал, как внутри черепа словно кто-то выключил назойливый гул. Напряжение в висках отступило, уступая место приятному, прохладному онемению. Будто кто-то приложил к раскалённому лбу холодный компресс, только изнутри.

«Это не навсегда, — предупредила нейросеть. — Полная блокировка мешает диагностике и дальнейшему восстановлению после черепно-мозговой травмы. На данный момент уровень боли снижен до 2 из 10».

«Спасибо, родная! — мысленно „выдохнул“ я. — Иногда забываю, насколько ты у меня продвинутая».

«Я многофункциональный интерфейс, Владимир. И помните: любое вмешательство в биологические процессы вашего организма, в том числе и обезболивание, требует ресурсов. Энергию мне приходится брать из ваших жировых запасов. Так что позавтракайте как можно плотнее».

Гул в ушах окончательно стих. Осталась лишь тяжесть в затылке, но она уже не давила, не требовала внимания. Я облегчённо вздохнул. Боль имелась, но теперь она была лишь «фоном», почти не влияющим на ясность сознания.

«Что касаемо 2% восстановления костной ткани… Для одной ночи — это очень хороший результат. В обычных условиях, — продолжила нейросеть, и её голос приобрёл лекторский оттенок, — сейчас вы бы находились в завершающей стадии воспаления. Первые семь дней костная мозоль не растёт вообще. Ноль процентов. Организм лишь убирает обломки и готовит фундамент».

Я мысленно присвистнул, действительно отличный результат! После аварии еще и недели не прошло.

«В норме костная ткань прирастает на 0,1–0,25 мм в сутки. Но я стимулирую остеобласты и ускоряю метаболизм кальция. Поэтому два процента за ночь — это не просто хорошо. Это форсирование процесса в три раза быстрее клинической нормы. Однако не рассчитывайте на чудеса».

Черт, а так хотелось бы стать неуязвимым! Регенерировать мгновенно, как какой-нибудь вампир или оборотень из многочисленных фантастических саг.

«Я, конечно, постараюсь ускорить процесс регенерации, — заверила меня Лана, — но впереди ещё недели минерализации. Я, как могу, оптимизирую биологические процессы, Владимир. Но для строительства кости нужен материал. Кальций, белок, коллаген. Если их нет в крови, мне неоткуда брать строительные блоки. Я не могу создавать материю из воздуха».

Ну, да материал «для строительства» необходим. Мне ли, как врачу, этого не знать? Я попытался сесть. Диафрагма напряглась, рёбра отозвались резким уколом справа, будто кто-то ткнул туда раскалённой спицей. Я зашипел, хватаясь правой рукой за край кровати. Голова закружилась. Слабость в ногах была такой, что казалось, будто они сделаны из ваты, пропитанной свинцом.

«Рекомендую избегать резких движений, — сообщила Лана. — Всё еще возможно смещение фрагментов ребер».

Дверь открылась без стука. Вошёл Лёва. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: глаза красные, рубашка помята, щетина клочьями. В одной руке он держал поднос, в другой катил перед собой сверкающую металлом конструкцию — инвалидное кресло.

— Доброе утро, Родь, — он поставил поднос на тумбочку. Запах тёплого хлеба и чая ударил в нос, вызвав внезапную тошноту. — Как спалось?

— Привет, Лёва! — ответил я. — Бывали ночи и поспокойнее.

Я посмотрел на завтрак. Манная каша, кусок белого хлеба, чай с лимоном. Лана тут же подсветила тарелку красным контуром в интерфейсе: «Критическая нехватка белка. Кальций не усвоится. Углеводы избыточны».

— Лёв… — Я подвинул тарелку к себе и тут же заработал ложкой — жрать хотелось неимоверно. Лана основательно подстёгивала мой метаболизм. — Мне бы творога еще… Пару яичек, там… И от бутера с котлетой не откажусь!

Лёва изумлённо моргнул, глядя как с треском за ушами я рубаю манную кашу.

— Родь, это ж больница, — напомнил он мне. — Здесь у каждого своя диета…

— Мне восстанавливаться нужно, — прочавкал я набитым ртом. — Будь другом, спроси в столовке… Хотя бы творогу… Пожирнее… Кальция для костей не хватает — нужен строительный материал, Лев. Понимаешь?

Лёва замялся, посмотрел на мой гипс, на то, как я морщусь при каждом вдохе.

— Ладно, сейчас попробую на кухне попросить…

Он отошёл к двери, но тут же вернулся, кивнув на блестящую конструкцию, которую прикатил к кровати.

— Кстати, это тебе. От Эдуарда Николаевича.

Я посмотрел на инвалидную коляску. Она выглядела чужеродно в этой обшарпанной палате с облупленным потолком. Хромированные диски, пневматические шины, мягкое чёрное сиденье из кожи, маркировка на немецком.

— «Отто Бок», ФРГ, — прочитал я на шильдике.

Сразу видно — импортная штукенция, таких в Союзе не производят. Но я постараюсь, чтобы в будущем мы не стояли с протянутой рукой. И ведь хватает у нас в стране и металла, и кожи, и резины. Только вот отчего-то такие изумительные, удобные и функциональные вещи, почему-то тянем из-за бугра.

— Из западной Германии, — пояснил Лёва, поймав мой взгляд. — Яковлев лично для тебя выпросил.

— Спасибо ему, — тихо сказал я, проведя рукой по холодному металлу рамы.

— Я сейчас, — сказал Дынников и скрылся за дверью.

А я набросился на остатки манной каши. Пока он ходил я вылизал тарелку, срубал хлеб с маслом, и выдул чай. Через десять минут Лёва вернулся с тарелкой творога, двумя варёными яйцами и стаканом густой сметаны, в котором стояла ложка. При виде новой пищи, Лана одобрительно подсветила её зелёным, я сметал всё это за минуту, как не в себя.

— Вот еще… Протянул мне Дынников коробку с каким-то лекарством.

Лана мгновенно просканировала этикетку через зрительный нерв.

«Osteo-Complex, ФРГ. Хелатный кальций, витамин D3. Биодоступность препарата высокая. Одобрено к применению».

— Тоже Яковлев достал? — спросил я, пряча коробку в карман больничной пижамы.

— Да. Сказал, чтобы ты быстрее в строй встал.

— Ну, а то! — хохотнул я. — Сам Леонид Ильич заинтересовался нашей работой.

После завтрака ко мне нагрянул консилиум врачей. Ничего нового, чего бы я и без них не знал, они мне не сказали. Чего-то они мне там пытались втолковать, но я их не слушал. Как говорится: да ладно, я и сам милиционер[2]… э-э-э — вернее, врач. Да еще и с супернавороченной нейросетью в голове.

— Не забывайте: режим работы — щадящий, товарищ майор, — сказал мне напоследок Сорокин. — Никаких серьёзных нагрузок. Кости еще не срослись, хотя динамика сращивания у вас просто поразительная!

— Спасибо, доктор! — сердечно поблагодарил я врача. — Постараюсь выполнять все рекомендации.

— Вот и хорошо, вот и здорово! Хотя, я бы подержал вас в больнице еще недельку, а лучше две…

— Прекрасно вас понимаю, — натужно улыбнулся я. — Но я и так провалялся больше, чем хотелось бы… Работы невпроворот!

— Берегите себя, а я вас больше не задерживаю, Родион Константинович! — вручил мне документы на выписку Сорокин. — Выздоравливайте! — И мы пожали друг другу руки.

Спуск на лифте, выезд на крыльцо. Хорошо, хоть в травматологии были оборудованы пандусы для колясок. У подъезда уже стояла чёрная «Волга». Водитель, всё тот же Николай, открыл заднюю дверь. Пересадка из коляски в машину далась несколько тяжелее, чем я себе это представлял.

Лёва и Николай поддерживали меня под локти, но, когда я переносил вес тела, правая нога предательски дрогнула. Я зашипел от боли в поломанных рёбрах, когда кузов качнулся на кочке при посадке, а я завалился набок. Не поспешил ли я с выпиской?

«А я предупреждала, Владимир, — включила режим „заботливой жёнушки“ Лана, — ваш организм еще далек от полного восстановления!»

«Мы пскопские, мы прорвёмся, Лан!»

— Потерпи, Родь… — Лёва сел рядом, и усадил меня поудобнее, придерживая за плечо. — Ехать недолго.

«Волга» выехала на проспект. Москва встречала нас осенним утренним солнцем. Сентябрьский воздух был удивительно чистым, прозрачным. Я смотрел в окно, и сердце сжималось от странного чувства. Город казался светлым, уютным и упорядоченным. Широкие проспекты, утопающие в зелени деревьев, еще не одевшихся в разноцветные осенние наряды.

Мимо плыли витрины с лаконичными надписями: «Продукты», «Книги», «Ателье». Никакой кричащей рекламы, никакой спешки и той нервной суеты, которая будет характерна для моего времени.

«И ведь никто из них еще не знает, даже не представляет, что через десяток лет этот, вроде бы незыблемый порядок начнёт сыпаться. Что эти витрины опустеют, а улицы заполнят лотки, ларьки, торговцы, бандиты и хаос. Сейчас в СССР все живут в иллюзии вечности. Даже власть предержащие… Если я не вмешаюсь… Если не стабилизирую Ветвь Бета…»

— Как там в институте? — спросил я Лёву, чтобы отвлечься от этих мыслей.

— Работа идёт, — дожил Дынников. — Разуваев не спал всю ночь — отчёт составлял. Миша протестировал оборудование. Всё готово к твоему возвращению.

— А про утерянную ленту что-нибудь есть? — Я старался, чтобы мой голос звучал небрежно, но внутри всё сжалось в холодный комок. Если кто-нибудь додумается её расшифровать, и это будет не Яковлев, а наши, а, например, наши враги, вообще неизвестно, куда может повернуть этот мир.

Лёва вздохнул, полез в портфель и достал папку с синим штампом «Для служебного пользования».

— По ленте тишина, Родь. Оперативники только плечами пожимают. Вот… — Он протянул папку мне. — Курьер привёз утром. Копия протокола осмотра места происшествия.

Я взял папку правой рукой. Левая бессильно лежала на колене, тяжёлая и бесполезная. Открыл. Вчитался в строгие строчки отчёта. Раздел «Изъятые вещественные доказательства», прочёл несколько раз:

«Удостоверение личности №… Портмоне кожаное… Ключи… Носовой платок…»

Магнитной ленты не было. Кто-то подобрал катушку с асфальта раньше, чем приехала опергруппа. И этот кто-то не стал нести находку в милицию. Но кто? Обычный свидетель, решивший оставить катушку с магнитной плёнкой себе? Или паранойя Яковлева о неслучайности произошедшего совсем не паранойя?

— М-да, действительно пусто, — сказал я вслух, закрывая папку.

— Может, её кто-то раньше оперов подобрал? — озвучил Лёва мои мысли.

— Может, — уклончиво ответил я. — Вот только как его найти?

Машина свернула к знакомому зданию НИИ. У главного входа, на ступеньках, стоял Миша Трофимов — второй мой подчинённый. Он нервничал, постоянно поправляя очки и переминаясь с ноги на ногу.

— Вон, Мишка встречает, — показал на него Лёва. — Тоже переживал за тебя. Да все переживали. Как же здорово, что всё обошлось!

Николай подогнал машину вплотную к крыльцу. Миша бросился открывать дверь. Вместе с Лёвой они помогли мне пересесть в коляску, которую водитель достал из багажника.

— Родион Константинович! — Миша сиял, как будто я вернулся с войны настоящим героем. — Мы так ждали!

— Спасибо, Миша! Ну, поехали, что ли?

Коляска бесшумно катилась по коридорам института. Вахтёр Кузьмич, седой старик с орденами на пиджаке, приветливо кивнул мне из будки.

— С возвращением, товарищ майор! — сердечно произнёс он. — Рад, что вы в порядке!

— Спасибо, Кузьмич! — ответно кивнул я, проезжая сквозь вертушку. — И тебе не болеть!

Колесо коляски звякнуло о металлический ограничитель, и меня слегка тряхнуло. Боль в рёбрах отозвалась глухим эхом, но я стерпел, не подав вида. Прокатившись по коридору, мы подошли к двери со знакомой табличкой «Служебные помещения», за которой находилась лестница, ведущая в подвал.

Другого пути вниз, в мою «вотчину», не существовало, и я знал это наверняка. Но сейчас, сидя в коляске, я с тоской подумал: «Эх, как же не хватает лифта… Спустился бы без проблем». Однако спускаться всё же придётся. Лёва и Миша тоже это поняли и переглянулись, оценивая масштаб бедствия.

— Придётся катить по ступенькам, — констатировал Миша, подхватывая переднюю часть рамы.

— Справимся! — излишне оптимистично произнёс Лёва, хватаясь за задние колёса. — Ты только это… держись, Родь.

Спуск превратился в настоящее испытание. Меня трясло на каждом шагу. Рёбра ныли, требуя покоя, но я стискивал зубы. Лана мягко приглушила болевые сигналы, но полностью отключать их не стала, сославшись, на то, что так мне будет легче контролировать своё состояние.

— Аккуратнее! — воскликнул Миша, когда коляска накренилась на первой же ступеньке.

— Держу, — отозвался Лёва, кряхтя от напряжения. — Давай! Давай!

В общем, истратив кучу нервов и сил, и едва не перевернувшись пару-тройку раз, мы, наконец, достигли нижней площадки.

— Приехали, — сказал Лёва, останавливая коляску у массивной металлической двери с табличкой «Лаборатория №…».

Он открыл дверь, и мы «въехали» внутрь. Ну, вернее, я въехал, а мои сопровождающие вошли на своих двоих.

Лаборатория встретил меня привычным хаосом. Вдоль стен тянулись монструозные железные шкафы с огромными мигающими лампочками-индикаторами. Со стен смотрели выпуклые, пузатые кинескопы в массивных деревянных корпусах. Повсюду тянулись пучки проводов, оплетённых чёрной резиной. В углу, как неизменный памятник советской инженерной мысли, стояла она — чугунная ванна камеры сенсорной депривации.

Я обвёл взглядом помещение, и внутри всё сжалось от контраста. Там, в будущем, у Руслана, всё было легко, невесомо, и управлялось едва ли не мысленно. Ну, по крайней мере, к этому уже почти пришли. Здесь же всё было массивным, грубым и угловатым.

Чтобы включить прибор, нужно было физически щёлкнуть тумблером. А их пружины были иногда настолько тугими, что приходилось прикладывать немалое усилие. Но именно здесь, среди этого аналогового хаоса, будет коваться новая история советской науки! Да всего СССР тоже! Именно здесь, с помощью этой грубой техники и моего послезнания, мы изменим существующую реальность!

— Родион Константинович, дорогой вы мой человек! — раздался слегка подрагивающий голос из глубины зала.

Я развернул коляску. У дальнего стола, заваленного схемами и чертежами, стоял Эраст Ипполитович Разуваев. На нём был белый лабораторный халат. Его растрёпанные ранее седые волосы были аккуратно приглажены, а в глазах, ещё недавно потухших от двадцати лет заточения в психушке, светился огонёк надежды.

Профессор буквально бросился ко мне, походя смахнув чертежи со стола.

— Слава Богу… Родион… Слава Богу, вы живы! — Разуваев схватил мою правую руку своими сухими горячими ладонями. Его пальцы дрожали куда сильнее голоса. — Я уже думал… уже готовился обратно… в палату «Канатчиковой дачи»…

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна тяжёлого, вязкого сострадания. Я вспомнил, каким он был в «Кащенко». Сломленным, забитым, иногда говорящим бессвязно и невпопад. Я вытащил его оттуда. Я дал ему свободу, лабораторию, смысл жизни. И пока я лежал в коме три дня, пока меня откачивали врачи, этот старик сидел здесь, в подземелье, и ждал. Ждал своей судьбы.

Я представил, что творилось у него в душе эти трое суток. Каждый час без вестей должен был казаться ему годом. Он наверняка думал, что если я умру, то его свобода закончится. Что Яковлев мог передумать. Хотя я точно знал по посещению «Ветви Бета», что этого не произойдёт. Но старик-то не знал…

Он не хотел вернуться обратно. В ту самую палату, где провёл двадцать три года своей жизни. Наверное, он не спал всё это время пока я лежал в коме. Наверное, он вздрагивал от каждого шага, боясь, что это идут за ним.

— Эраст Ипполитович, — я накрыл его ладонь своей и улыбнулся. — Всё в порядке. Я вернулся. И никто вас никуда не отправит.

Разуваев выпрямился. Он глубоко вдохнул, и его плечи расправились. Слеза, настоящая, старческая слеза, покатилась по его морщинистой щеке, оставив мокрый след на коже. Но он даже не стал её вытирать.

— Простите старика, Родион Константинович… — сдавленно прошептал он. — Это просто… нервы. Я ведь знаю, что вы… вы единственный, кто поверил в меня. Кто рискнул.

— Мы команда, Эраст Ипполитович, — тихо сказал я. — И мы ещё много чего сделаем — у меня огромные планы. Просто фантастические!

Старик улыбнулся. Это была не безумная улыбка пациента «Кащенко», а улыбка учёного, который видит перед собой задачу и знает, что у него есть ресурсы для её решения.

— Я подготовил отчёт, — сказал он, кивнув на стопку бумаг на столе, часть из которых подобрал с пола Лёва. — Всё, что помню и знаю по проекту «Лазарь».

— Отлично! — сказал я. — Чуть позже посмотрим. А сейчас… Я просто рад, что вы с нами, Эраст Ипполитович!

Разуваев кивнул, снова сжал мою руку и отошёл к своему столу, будто боясь показать лишнюю слабость. Но я видел, как изменилась его походка. Она стала увереннее. Твёрже. Он больше не был узником психушки, в которой и не должен был находиться. И пока я жив, эта дверь в его мрачное прошлое него не откроется.

— Эраст Ипполитович, Лёва, Миша, — сказал я, оглядывая свою верную команду, — работать, конечно нужно… Но я предлагаю сначала всем вместе отпраздновать моё счастливое возвращение.

[1] Таламус («зрительный бугор») — парная структура серого вещества в центре головного мозга (часть промежуточного мозга), действующая как главный ретранслятор и «фильтр» сенсорной и двигательной информации, направляющейся в кору больших полушарий. Он обрабатывает почти все сигналы чувств (зрение, слух, осязание), кроме обоняния, регулируя уровень сознания, сон и бодрствование. Таламус играет ключевую роль в обработке и передаче болевых сигналов (ноцицепции) от периферических тканей к коре головного мозга. Это центральная станция переключения, где болевая информация фильтруется и модифицируется, прежде чем стать осознанным.

[2] Перифраз культовой цитаты культовой цитаты Виктора Багрова по кличке «Татарин» (в исполнении В. Сухорукова) из фильма «Брат 2».