Утро наступило незаметно. Сон не принес существенного облегчения, которого я так ждал. Вместо черной, спасительной пустоты, в которую я «ухнул» накануне, сознание всплывало из неведомых глубин медленно и вязко, будто через толщу густого меда.

Сначала вернулись звуки. Тихое, ритмичное гудение где-то за стеной. Потом запахи — тот самый неповторимый коктейль из хлорки, старой штукатурки и чего-то кислого, больничного, который уже успел стать для меня символом этого времени. И только потом пришла боль.

Она не навалилась сразу всей тяжестью, а проступала постепенно, неравномерно проявляясь в разных частях тела, как проступает изображение на фотобумаге при её проявке. Затылок пульсировал тупым, ноющим ритмом. Ребра ныли при каждом вдохе, напоминая о трещинах. Левая рука, закованная в гипс, казалась чужой и тяжелой, словно сделанной из свинца.

Я попытался пошевелиться, но тело ответило предательской слабостью. Веки слиплись. Пришлось сделать усилие, чтобы разодрать их. Свет в палате был тусклым и серым. Похоже, рассвет. Сквозь высокое, в разводах уличной грязи, окно пробивались первые лучи, выхватывая из полумрака знакомые очертания: облупленный потолок с трещиной-рекой, пустой рожок люстры, металлический штатив с капельницей, которая теперь была пуста.

«Доброе утро, Владимир, — голос Ланы прозвучал в голове четко, без вчерашних помех, но с той самой чарующей бархатной хрипотцой, которую мы вместе подбирали. — Фаза глубокого сна завершена. Показатели стабильны».

«Как долго я спал?» — мысленно спросил я, стараясь не шевелить губами.

«Около десяти часов. Сейчас 07:15 утра, 13 сентября 1979 года».

Значит, ночь прошла. И мир не рухнул. Ветвь реальности, которую мы пытались стабилизировать, держалась. По крайней мере, пока я спал, никакого «отката» не произошло.

«Можешь восстановить таймер на интерфейсе? Я уже как-то к нему привык».

«Могу», — ответила Лана, и внизу справа в самом уголке на периферии моего зрения появились светящиеся цифры: «07:15. 13.09.1979».

«Спасибо, Лана!» — Сеть, конечно, глупо благодарить, она ведь не человек, а искусственный интеллект, пусть и новой модификации. Но я к ней настолько привык, что считал её вполне разумным существом, не имеющим тела и живущим в моей голове. Ну, по крайней мере, мне так было удобно.

Я снова закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Вчерашняя паника, страх перед нестабильностью времени, давление разговора с врачом — все это отошло на второй план, притупленное сном и действием седативного укола. Осталась лишь трезвая, холодная необходимость действовать.

Ладно, начнём с «техосмотра» самого себя и моей прекрасной собеседницы. Почему прекрасной? Ведь я её никогда не видел. А разве может быть девушка с таким чарующим голосом некрасивой? Конечно же нет! И точка!

«Лана, статус системы? Чего там у нас с памятью творится?»

«Восстановление ядра: 35%. Доступ к локальной памяти пользователя: 82%. Память реципиента (Гордеев): 14%. Функционал внешних интерфейсов: ограничен».

Прогресс есть, хоть и не великий. Четырнадцать процентов памяти Гордеева — это лучше, чем ничего. Возможно, сегодня удастся вытянуть еще немного информации о его прошлом. Мне ведь еще с его бывшей женой и сыном общаться придётся.

Дверь в палату бесшумно приоткрылась. Я подсознательно напрягся, но это был не врач, и не медсестра — в щель просунулась взъерошенная голова Лёвы. Он выглядел еще хуже, чем вчера: глаза красные, рубашка помята еще сильнее, если такое вообще возможно. Увидев, что я не сплю, он осторожно вошел, закрыв за собой дверь.

— Родь? — шепотом позвал он, словно боясь спугнуть тягучую тишину в палате. — Ты как? Живой?

— Живой, Лёв, — ответил я тихо. Голос звучал чуть увереннее, чем вчера. — Мне уже лучше, хоть и не фонтан.

Лёва выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли бетонную плиту. Он подошел к кровати и присел на стул, стоявший рядом.

— Слава Богу, Родь! Я всю ночь места себе не находил — вдруг опять в кому впадешь…

— Лёва, не переживай — Лана сооб… — Я прикусил язык, проговорившись о нейросети. Надо привыкать следить за языком и не расслабляться — В общем, терпимо! — заверил я Дынникова. — Немного отлежусь — и буду как огурчик!

— Ага, маринованный! — не слишком креативно пошутил Лёва, хотя в его глазах мелькнуло легкое недоумение от моей странной оговорки, но он предпочел не акцентировать на этом внимание.

— Яковлев звонил минут десять назад, — сообщил он. — Сказал, что выехал…

— Сюда? И когда он придет? — спросил я.

— Да должен был уже… — Лёва посмотрел на старые наручные часы с кожаным ремешком.

— Вы-то сами как? Не зашились там без меня?

— Не то слово, Родион Константинович! — закивал Лёва, вновь переходя на официальное «вы» — так-то я его непосредственный начальник. — Главное, что вы живы! Мишка тоже места себе не находил. Как и Эраст Ипполитович… Старик вообще боялся, что его без вас обратно в психушку отправят.

Разуваев. Старый профессор, которого я вытащил из Кащенко. В «Ветви Бета», насколько мне удалось узнать, он полностью реабилитирован, стал заслуженным академиком с кучей наград и премий. Его именем не брезгуют называть институты. А здесь он все еще человек с клеймом «шизофреника», не имеющий даже дома, семьи и живущий словно на пороховой бочке.

— Не отправят, — уверенно сказал я. — Скажи ему, чтобы готовил отчет по проекту «Лазарь». Полную версию. Без купюр.

— Полную? — Лёва испуганно расширил глаза. — Но там же… опыты на людях… Оживление…

— Скажи ему, что я так сказал. И что Яковлев в курсе. Проектом заинтересовались на самом верху, — И я демонстративно «закатил» глаза под потолок. — Сам.

Лева ахнул, но тут понятливо переключился на другую тему, когда я приложил указательный палец к губам:

— Родь, а Яковлев… Он по всем инстанциям пробежал, какие-то заграничные лекарства для вас выбил, которые у нас и днём с огнём не найти. И он тебе эту палату выбил — прямо царские хоромы!

Насчет «царских» я бы поспорил, но для этого времени палата на одного действительно роскошь.

— Спасибо ему… большое… — Я откинулся на подушку.

Силы быстро иссякали. Разговор с Ланой и Лёвой вымотал меня. А я еще оказывается никакой. Надо побыстрее восстанавливаться. Но одна вещь меня интересовала сейчас очень сильно, и я решил спросить об этом Дынникова.

— Лёв, а когда меня сбили… У меня в руках была магнитная лента… Еще нашли?

Лицо Лёвы стало непроницаемым. Он оглянулся на дверь, хотя она была закрыта, и наклонился ко мне.

— Я не знаю, Родь, — пожал плечами Лёва. — Там наши оперативники работали. Ими сам Яковлев лично руководил. А что там? Что-то серьёзное?

— Да так, ерунда… Ладно, я у него тогда сам спрошу, раз ты не в курсе.

Лёва кивнул и тут в дверь моей палаты постучали. Не громко, но уверенно. Три коротких удара, а затем дверь отворилась, и в палату вошел Эдуард Николаевич Яковлев. Мой непосредственный начальник в этом времени. Он выглядел уставшим, но глаза горели тем самым огнем, который я видел в будущем, когда он принимал решения, меняющие ход истории.

— Жив, курилка! — сказал он, не здороваясь. Генерал подошел к кровати, внимательно осмотрел меня, словно «на глазок» оценивая ущерб. — Врачи сказали, что ты на грани был. Чудо, что не в морге после всего этого оказался.

— Жив-здоров, лежу в больнице, — попытался я пошутить, но вышло слабо. — Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

— Вижу, что лежишь. — Яковлев пододвинул стул к кровати и уселся рядом. — А мог бы с таким же успехом и в гробу лежать!

Не сказать, чтобы уж очень не угадал мой начальник. Я ведь в изменённом будущем и могилку мою… А точнее, Родиона Гордеева, уже видел.

— Родион, ты что, первый год замужем?

— В смысле, Эдуард Николаевич? — Я пока не понял, куда клонит генерал-майор.

— Есть подозрение, что всё произошедшее — не банальная случайность.

— Хотите сказать, кто-то не хочет, чтобы я жил? — Наконец-то начало доходить до меня. — Меня хотели убить?

— Кто-то не хочет, чтобы «жил» твой проект, — поправил меня Яковлев. — После доклада наверх… Самому Леониду Ильичу… У нас появились завистники, Родь. И, заметь, не только на научном поприще. Товарищ Андропов отчего-то лично интересовался твоим состоянием. Звонил мне вчера вечером. Спрашивал, что да как?

— Андропов?

— Да, он самый. — Яковлев кивнул. — Его весьма заинтересовало твое предложение насчет… профилактики здоровья руководства. Ты там что-то про регенерацию тканей говорил при Брежневе?

— Говорил, — подтвердил я. — Но это пока только теория.

— Теория? — Яковлев наклонился вперед. — В общем так, товарищ майор, слушай меня внимательно. Враги не дремлют. Авария не удалась — в следующий раз тебе могут добавить яд в пищу.

— По-моему вы перегибаете, Эдуард Николаевич…

— Это ты не понимаешь, во что влез. Там, — он ткнул пальцем в потолок, — всё очень серьёзно! Так что будь осторожнее, Родион!

— Эдуард Николаевич, неужели Леонид Ильич всерьёз заинтересовался проектом?

После моего вопроса Яковлев поморщился, словно от зубной боли.

— Не здесь! — Мотнул он головой. — Здесь и стены имеют уши. Поговорим об этом позже, как выйдешь отсюда. Ты пока подумай вот о чём: если мы пообещаем слишком много и не сможем выполнить… — Он не договорил, но жестом провел рукой по горлу.

— Мы сможем, Эдуард Николаевич! — уверенно сказал я.

— Это хорошо, что ты так уверен. — Яковлев встал. — Выздоравливай побыстрее!

— Эдуард Николаевич, когда меня сбили, у меня в руках была катушка с магнитной лентой. Её обнаружили?

— Магнитная лента? — задумался Яковлев. — Не припомню… Там что-то важное?

— Не особо, — уклончиво ответил я. — Но не хотелось бы, чтобы она попала в чужие руки.

— Поговори с оперативниками, кто ведёт твоё дело, — посоветовал генерал. — Может, что и находили. Всё, мне пора! — Он взглянул на часы, протягивая руку.

Я пожал её. Рукопожатие Яковлева было крепким. Генерал вышел, кивнув Лёве на прощание. Дверь за ним закрылась. В палате снова повисла тишина.

«Он точно знает про ленту, — подумал я. Моё послезнание тому прекрасное доказательство. — Но мне не сказал… Почему?»

«Возможно, он хочет проверить вашу реакцию на эту потерю, — неожиданно ожила Лана. — Судя по анализу событий, произошедших в „Ветви Бета“, он получил доступ к данным с магнитной ленты несколько позже. Насколько — судить сложно, но планируемый разброс от года до трёх лет. Возможно, он просто не догадывается, что попало к нему в руки».

«Или лента всё-таки не у него. Нужно срочно её отыскать. Информация о будущем — это оружие. Тот, кто владеет им, владеет миром… Ну, Союзом уж точно!»

— Слушай, старичок, — спросил я своего лаборанта, — а ты не в курсе, когда меня выпишут? Я себя, вроде бы, отлично чувствую.

— Я слышал краем уха, — сообщил мне Дынников, — не раньше, чем через неделю, если динамика будет положительной. Но можно и раньше, дня через три, если Яковлев даст добро, — поделился секретом Лёва. — Больница ведомственная — лишнего никто держать не будет.

— Дружище, — проникновенно попросил я Дынникова, — потряси Яковлева. Добейся выписки через три дня. Скажи, работы валом, а без меня никак.

— Оно так и есть — без тебя никак! Но три дня? — Лёва явно сомневался. — Ты же только-только в себя пришёл.

— Лёв, я тебя как друга прошу!

— Хорошо, — Лёва тяжко вздохнул. — Я поговорю и с Яковлевым, да и с главврачом заодно. Он, кстати, нам обязан… А… Ты и этого не помнишь… Родь, можешь полежишь, полечишься, как следует?

— Лева, да я тут с ума сойду! В общем, ты меня вытаскивай, а я немного посплю — притомился что-то. Скажи врачу, пусть обход немного попозже сделает… — И я широко и демонстративно зевнул.

— Конечно-конечно! — Лёва кивнул, поправил одеяло и вышел. Я остался один. За окном только-только разгорался новый день и шумел просыпающийся город Москва образца 1979 года. Город, который еще не знал, что стоит на пороге больших перемен. Город, который мог пойти двумя путями: к распаду и хаосу или к новому расцвету.

«Лана, — мысленно обратился я к нейросети. — Покажи мне текущий статус восстановления системы».

В углу зрения, прямо на сетчатке, возник полупрозрачный интерфейс. Зеленые цифры и графики. Они слабо мерцали, словно им не хватало энергии.

'Восстановление ядра: 43%.

Доступ к архивам памяти пользователя: 80%.

Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 12%.

Функционал управления внешними устройствами: ограничен'.

«Почему так мало памяти Гордеева?» — спросил я.

«Повреждения при аварии затронули гиппокамп [1] носителя. Я восстанавливаю данные постепенно, используя триггеры. Вам нужно больше взаимодействовать с его вещами, посещать знакомые ему места, общаться с близкими ему людьми».

«Понял, есть еще над чем работать… Но сейчас, прости, я устал».

«Пока вы отдыхаете, я занимаюсь восстановлением вашей физической формы».

«Спасибо, Лана! Чтобы я без тебя делал? Отвечать не надо — это риторический вопрос».

«Я поняла, — отозвалась нейросеть. — Отдыхайте, босс», — произнесла она с явной подковыркой, но на ответную шутку у меня просто не было сил.

Я закрыл глаза. Боль в теле усиливалась, стоило мне расслабиться. Сломанные рёбра ныли, голова пульсировала. Да и вообще состояние было не очень. Тяжелая, вязкая темнота начала наползать на сознание, заглушая боль и стирая границы между реальностью и миром сна.

И вдруг боль исчезла. Вместо запаха хлорки и старой штукатурки я вдохнул полной грудью удивительно чистый воздух, пахнущий озоном после весенней грозы и цветущей липой. Я открыл глаза и замер — это была не брежневская Москва 1979 года, и не город моей родной реальности, которую я знал. Это был город будущего. Того самого будущего, которое я видел в нестабильной «Ветви Бета».

Небо было непривычно голубым, без серой пелены смога. Вдоль проспекта, вместо унылых панельных пятиэтажек, возвышались стройные башни из стекла и светлого камня, сплошь увитые зеленью. Архитектура сочетала в себе монументальность советского стиля и легкость футуризма.

Никакой навязчивой рекламы, никаких кричащих вывесок на иностранных языках — только лаконичные названия учреждений на русском языке: «Институт Кибернетики», «Центр Здоровья», «Дом Культуры», «Дворец пионеров».

Мимо плавно проехал автомобиль. Это была «Волга», но не та, что я знал в своём времени. Обтекаемый кузов, отсутствие выступающих деталей, тихий электрический гул вместо рёва двигателя. Настоящая машина будущего! На капоте сияла эмблема — стилизованный геральдический щит, увенчанный зубцами кремлевской стены, на щите в красном поле — золотой олень и логотип «ГАЗ».

И вообще, вокруг было полно советских автомобилей, которые ничуть не уступали заграничным аналогам. Рядом остановился автобус. Люди заходили спокойно, без толчеи. Их лица были спокойными и уверенными, без всякой тревоги о завтрашнем дне. Я подошел к широкой витрине ближайшего магазина, торгующего электротоварами. Там стояли компьютеры.

На корпусах изящных моноблоков с плоскими экранами горели надписи: «Электроника», «Рубин», «Протон» — и это только то, что я увидел сквозь витринное стекло. Рядом лежали смартфоны — тонкие пластины из матового стекла. На этикетках гордо красовалось: «Сделано в СССР. Знак Качества».

Это был мир мечты, мир всеобщего изобилия для всех граждан страны, а не отдельных личностей. Мир, где Чернобыль остался просто названием города на карте, а не символом катастрофы. Мир, где не было войн на окраинах великой страны, потому что «Красная империя» крепко стояла на ногах.

Я шел по улице, и люди мне улыбались. А я улыбался им в ответ. И от этих улыбок становилось тепло на душе. Впереди, на площади, я увидел памятник. Не узнать этого человека я не мог — это был Яковлев. Но не генерал-майор КГБ из 1979 года, а уверенный в себе государственный деятель.

Подпись на постаменте гласила:

«Эдуард Николаевич Яковлев. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Архитектор 'Нового Века».

Я почувствовал гордость. Не за себя лично, а за причастность. За то, что мои знания, мои усилия, моя жертва привели к этому. Здесь не было олигархов, скупающих заводы. Здесь не было пьяных на улицах в обеденное время. Здесь была система, которая работала. Справедливость в этом мире была не лозунгом на плакате, она была частью каждого из этих людей.

Я хотел остаться здесь. Хотел вдохнуть этот воздух еще раз, запомнить каждый оттенок этого неба. Я сделал шаг вперед, протягивая руку к этому свету… Но картинка начала дрожать. Как тогда, на кладбище. Памятник исчез. Стекло витрины магазина пошло трещинами. Голубое небо начало сереть, затягиваться свинцовыми тучами.

— Нет! — хотел крикнуть я, но голоса не было.

Мир «Ветви Бета» не удержался. Он был слишком красив, слишком идеален и утопичен, чтобы стать реальным. Он растворялся, как утренний туман под лучами жесткого солнца действительности. Но, не зря же опять оказался в прошлом? Значит, я должен пытаться вновь и вновь, чтобы эта мечта стала по-настоящему стабильной. И я сделаю это…

А потом пришел сон. Настоящий. Без сновидений.

[1] Гиппокамп — это парная структура головного мозга, расположенная в височных долях, играющая ключевую роль в формировании эмоций, навигации в пространстве и, прежде всего, в консолидации памяти — переходе информации из кратковременной в долговременную. Он работает как «фильтр», решая, что запомнить, а что забыть.