Дверь дачного дома в «Заречье-6» закрылась за академиком Чазовым с мягким, едва слышным щелчком. Прохладный осенний воздух, густо пропитанный запахом прелой листвы и сосновой смолы, остался позади. Но в уютной бревенчатой избушке Леонида Ильича пахло еще приятнее — свежесваренным кофе и яичницей с салом — любимым завтраком пожилого генсека.

Чазов, как личный лечащий врач руководителя страны, как мог боролся с этой привычкой. Кофеин вызывал спазм сосудов, повышал артериальное давление, учащал сердцебиение — всё то, что для мужчины, перевалившего за семидесятилетний рубеж, отягощенного гипертонией и атеросклерозом, было прямым путём к инсульту или инфаркту.

Особенно опасно было пить кофе натощак — кислотность желудочного сока возрастала, а на фоне постоянного приёма седативных препаратов, которые и так раздражали слизистую, это неминуемо грозило гастритом и язвой. Но от кофе Брежнев отказываться категорически не хотел. Мало того, зачастую он растворял в нём еще и таблетки с порошками.

Яичница с салом была не менее коварной. Животные жиры в огромном количестве — это удар по печени, которая и так изнывала от барбитуратов и массы других препаратов. Насыщенные жирные кислоты повышали уровень холестерина низкой плотности, оседавшего на стенках сосудов опасными бляшками.

Неминуемый атеросклероз — сосуды теряли эластичность, кровоснабжение мозга ухудшалось — отсюда заторможенность, провалы в памяти, тот самый «туман», на который постоянно жаловался Леонид Ильич. Плюс — лишний вес, одышка, чрезмерная нагрузка на суставы и сердце.

Чазов помнил, как он в сотый… Да что там в сотый, в тысячный раз рассказывал Брежневу о необходимости диетического питания: нежирная рыба, отварное мясо, овощи, каши. Предлагал заменить яичницу на омлет с овощами, а сало — на постную ветчину.

Но Леонид Ильич лишь отмахивался:

— Евгений, я не мальчик, чтобы мне диетами желудок портить. Дай ты человеку нормально поесть!

И тогда Чазов шёл на хитрость — просил поваров готовить яичницу на минимальном количестве масла, сало нарезать тонкими прозрачными ломтиками, а кофе сильно разбавлять молоком. Но эта, корова… Медсестра Коровякова, стоило Чазову уйти, тут же возвращала генсеку «настоящий» завтрак — жирный, калорийный, такой, какой он любил. И Брежнев, довольный, наворачивал яичницу, запивая её крепким кофе.

Но сегодня в кожаном портфеле академика лежали свежие результаты анализов Генерального секретаря, проверенные несколько раз. И эти анализы вот уже целую неделю не давали Евгению Ивановичу спокойно спать, потому что они были… аномальными. Возможно, случилось чудо. Но в чудеса руководитель «кремлёвки» совершенно не верил.

В прихожей академика встретила Виктория Петровна — супруга генсека, импозантная седая женщина.

— Евгений Иванович, слава Богу, что вы приехали! — произнесла она, помогая снять Чазову демисезонное пальто. — Леонида сегодня… словно подменили. Я его давно таким не помню, прямо как в молодости: улыбается, шутит… Не нервничает совсем… Даже эту девку сегодня не стал слушать… Я не знаю, радоваться этому или бояться.

В её голосе, помимо тревоги за мужа, Чазов уловил знакомую горечь. Отношения семьи генсека с личной медсестрой Брежнева — Ниной Коровяковой, уже давно перешли из стадии бытового раздражения в открытую, почти враждебную конфронтацию.

Родственники Леонида Ильича воспринимали медсестру как опасную чужачку, которая методично захватила власть в их собственном доме. Виктория Петровна открыто ненавидела её. Коровякова фактически вытеснила законную супругу, по сути заняв место главной женщины на даче в Заречье. Жена даже не могла контролировать, какие именно препараты даёт её мужу эта «медсестричка».

— Не бойтесь, Виктория Петровна, — ответил Чазов, тактично приобняв пожилую женщину за плечи. — Проведу сегодня плановый осмотр. Скажу по секрету — динамика анализов у Леонида Ильича положительная. Я таких анализов у него не видел несколько лет. А если еще и психологическое состояние улучшилось, и моторика… Ладно, не будем забегать вперед — я вам подробно обо всём расскажу.

— Спасибо вам, Евгений Иванович! — Женщина прижала руки к груди. — Еще бы эту девку помогли бы убрать…

— Я рад бы… Но вы сами знаете, как всё это… сложно…

Из гостиной донёсся приглушённый грудной смех. Чазов тут же узнал голос Галины — дочери Леонида Ильича. Но даже она — неуёмная и громогласная, не признающая никаких авторитетов, даже собственного отца — руководителя великой страны, не смогла ничего поделать с этой «ведьмой».

Едва она приходила в гости к отцу, как тут же начинался скандал: Галина в ярости кричала на Коровякову, требуя немедленно убираться из дома и перестать «травить отца таблетками». Дочь генсека прекрасно видела, что Леонид Ильич полностью подчинён воле медсестры и перестал адекватно реагировать на просьбы собственной семьи.

Но сегодня, к изумлению Чазова, никаких баталий пока не началось, хотя обе виновницы, как он узнал у охраны, находились в доме. Если бы не странные анализы Брежнева, Чазов, наверно бы, перенёс посещение и осмотр Леонида Ильича на другой день.

— Пап, ну ты же обещал! — Чазов понял, ветреная дочь опять что-то пытается выклянчить у всесильного отца. — Мы же в сентябре всегда в Ореанду[1] собирались! А сентябрь уже скоро кончится!

— Поедем, Галка, скоро поедем, — донёсся до Чазова ответ Леонида Ильича.

И что поразительно — в голосе генсека не было привычной заторможенности и невнятности, речь стала чётче, дикция — членораздельнее, а интонации — намного живее. Это хороший знак, решил академик, проходя в гостиную.

Брежнев сидел в глубоком кожаном кресле у камина. На нём был привычный академику синий спортивный костюм — домашний, любимый Леонидом Ильичом. Зайдя в комнату, Чазов с удивлением отметил, что отёчность лица генсека заметно спала. А когда он повернулся к академику, взгляд Брежнева оказался совершенно «чистым», отлично сфокусированным и совершенно не затуманенным.

— Доброе утро, Леонид Ильич! — Чазов привычно «раскланялся». — Галина Леонидовна, моё почтение!

— К-хм… И тебе не хворать, Евгений Иванович! — Брежнев, не вставая с кресла, протянул руку лечащему врачу. — Ты на осмотр?

Рукопожатие вождя было крепким и уверенным. Небольшой тремор, которым страдал генсек еще несколько дней назад, абсолютно себя не проявил. Или был настолько минимален, что академик его не почувствовал.

— Как договаривались, Леонид Ильич… — Развёл руками начальник «кремлёвки». — Мы и так весьма затянули. Всё дела… дела…

— Галка, сходи погуляй! Мы быстро… — распорядился Леонид Ильич, и дочь послушно вышла из гостиной, закрыв за собой дверь.

Осмотр начался стандартно, но сегодня Чазов проводил его с удвоенным, а то и утроенным вниманием — слишком уж разнилось состояние «подопечного» с предыдущим осмотром. Поэтому сначала он попросил Брежнева снять спортивный костюм, и достал из чемоданчика, который принёс с собой, тонометр.

Его можно было и не приносить — тонометров в доме генсека хватало, но Чазов привык к своему инструменту. С ним было как-то спокойнее и привычнее. Манжета плотно обхватила плечо генсека — кожа Брежнева была дряблой и прохладной, но академик отметил, что её цвет стал немного светлее и даже розовее, словно кровоснабжение вождя улучшилось.

Евгений Иванович накачал грушу, слушая ритмичное шипение воздуха, и медленно стравил давление, вслушиваясь в тоны через стетоскоп. Тонометр показал сто двадцать на восемьдесят! Пульс — ровный, без экстрасистол и характерной для Брежнева аритмии.

Чазов моргнул, пытаясь понять, что он неправильно сделал, затем повторил измерение. Результат — тот же! Тряхнув головой, он переставил манжету, и ещё раз повторил измерение — но уже на другой руке. Результат был тем же — сто двадцать на восемьдесят — как у абсолютно здорового человека.

А ведь он-то знал, каким оно должно быть — давление Леонида Ильича. За пятнадцать лет работы с ним Чазов выучил его сосудистую систему не хуже, чем свою собственную. Рабочим, нормальным давлением пожилого Брежнева он считал «вилку» 140/90 — 150/90 мм рт. ст. Ну, никак не 130/85…

И это при том, что Генеральный секретарь в молодости перенёс несколько тяжёлых инфарктов, после которых его сосудистая система была сильно изношена атеросклерозом. Бляшки, сужения, потеря эластичности — всё, что полагалось человеку с таким анамнезом в семьдесят один год.

Но бывало и хуже. Намного хуже. Когда Брежнев злоупотреблял барбитуратами и транквилизаторами, в моменты сильного лекарственного опьянения его давление могло критически падать — ниже 100/60 мм рт. ст. Чазов не раз заставал генсека в таком состоянии: вялый, заторможенный, с полузакрытыми глазами, Леонид Ильич едва мог связать два слова.

Тогда Чазов тайком заменял его таблетки на безвредные «пустышки», надеясь мягко снять химическую зависимость. И каждый раз в его лечение вмешивалась какая-то медсестра Коровякова, которая умудрялась обходить все его предписания, доставая настоящие препараты из своих «потайных запасов».

А бывало и наоборот — в периоды волнений, крупных съездов или во время синдрома отмены, когда врачи пытались тихой сапой отменить барбитураты, у генсека случались гипертонические кризы. Давление взлетало до 180/100 мм рт. ст. и выше. Это сопровождалось сильными головными болями, тошнотой, мельканием мушек перед глазами — тогда медикам приходилось экстренно делать уколы, чтобы сбить давление до хоть сколько-нибудь приемлемого уровня.

Именно поэтому сосудистая система Брежнева находилась под таким жёстким контролем. Дежурные медики измеряли давление по несколько раз в день — утром, перед заседаниями Политбюро и обязательно на ночь. А сейчас… сейчас тонометр показывал то, чего не могло быть в принципе.

Сто двадцать на восемьдесят! Причём пульс был ровный, шестьдесят восемь ударов в минуту. Никакой тахикардии, никакой аритмии. Чазов медленно снял манжету, не сводя глаз с лица Брежнева.

— Ну что там, Евгений? — небрежно поинтересовался Брежнев. — Давление опять шалит? Просто Галка сегодня меня с утра разнервничала… Сейчас спокойно посижу минутку — и пройдёт.

Чазов не ответил сразу. Он смотрел на тонометр, затем на Брежнева, затем снова на тонометр. Его профессиональный разум отказывался принимать увиденное.

— Леонид Ильич, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы сегодня утром принимали какие-нибудь препараты? Снотворное или успокоительное?

— Ничего не принимал, Женя, — отмахнулся Брежнев. — Коровякова вчера приходила со своими таблетками — так я её выгнал. Сказал, что обойдусь без этой химии. Ты же сам говорил, что завязывать надо? И знаешь, что?

— Что?

— Правильно говорил! Голова, почитай, неделю не болела, да и чувствую себя нормально.

— Это просто замечательно, Леонид Ильич! — произнёс Чазов, продолжая осмотр.

Рефлексы на руках и ногах Брежнева отработали чётко. При тесте на координацию «палец-нос» рука не дрогнула. Ну вот ни капельки. А когда Брежнев встал, чтобы пройти по ковровой дорожке, шаг был твёрдым и уверенным, без привычного шарканья. Дыхание — глубокое, чистое, без сипа и одышки.

Чазов медленно выдохнул. Он достал из кожаного портфеля папку с анализами, открыл её и снова пробежал глазами цифры. Печёночные ферменты — в норме. АЛТ и АСТ не просто снизились до нижней границы референсных значений, они стабилизировались на уровне, который Чазов видел у Леонида Ильича разве что в середине шестидесятых годов.

Академик перелистнул страницу, затем еще одну и еще… Чазов медленно провел рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё сжимается от полного профессионального недоумения. Это была не просто «положительная динамика». Это был полный, тотальный разворот биохимических и физиологических процессов. Организм Леонида Ильича, который годами методично разрушали седативные препараты, жирная пища, стресс и возраст, вдруг начал самовосстанавливаться с невероятной, почти фантастической скоростью.

— Что-то не так, Евгений Иванович? — вырвал академика из задумчивости бодрый голос Брежнева.

Чазов вздрогнул, выныривая из своих мыслей. Он быстро закрыл папку, стараясь, чтобы теперь уже его руки не дрожали.

— Нет, Леонид Ильич, всё в полном порядке, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. — Более того, всё просто великолепно! Давление, как у космонавта перед стартом. Рефлексы в норме. Анализы… анализы показывают, что ваш организм откликнулся на отмену препаратов именно так, как мы и надеялись.

— Вот видишь, Женя, — Брежнев довольно кивнул, застёгивая молнию спортивной куртки. — Я же говорил. Без этой химии оно как-то… легче. Голова очень ясная стала.

Чазов молча кивнул, но всё происходящее как-то не укладывалось у него в голове. Он прекрасно помнил свои тщетные попытки подкладывать генсеку безвредные меловые таблетки вместо нембутала, надеясь мягко снять зависимость. И каждый раз в его лечение вмешивалась Нина Коровякова.

Эта «верная сиделка» с пугающей регулярностью ломала ему планы, принося Леониду Ильичу настоящие барбитураты. Чазов даже подозревал её в диверсии, раз за разом жалуясь Андропову, чтобы хоть тот её как-то приструнил, если она являлась его тайным агентом. Точно он не знал, но такие слухи ходили.

Но если Брежнев действительно не принимал её таблетки уже целую неделю… Всё равно этого было совершенно недостаточно, чтобы породить настолько стремительные изменения не только в физическом, но и когнитивном состоянии Леонида Ильича. Это было похоже даже не на действие какого-то мощного и неизвестного науке лекарства, а на настоящее чудо.

Чазов посмотрел на Брежнева, который сейчас был бодр и физически активен, как никогда за несколько последних лет и понял: если он доложит об этом «чудесном, аномальном улучшении», которое началось «само по себе», Андропову или в Политбюро, начнется настоящий переполох.

«Чудесное исцеление» потребует создания комиссий, дополнительных проверок и тотального контроля за здоровьем генсека, что тому может совершенно не понравиться. А если Леониду Ильичу что-то или кто-то «не нравится», это может стоить этому «кому-то», а конкретно Чазову, карьеры.

Нет, этот факт надо сохранять в тайне! А самому потихоньку наблюдать, фиксировать и собирать информацию. А вот когда её уже достаточно накопится, тогда и… посмотрим тогда, одним словом.

— Леонид Ильич, — Чазов сделал глубокий вдох, наконец-то принимая решение, — отмена седативных препаратов дала отличный результат. Мы продолжим эту практику — никаких новых назначений. Только покой, прогулки и…

— Я тут подумал, Евгений не рвануть ли на Юга? В Крым? Я как раз и Гале обещал, и Вите[2].

— Отличная идея, Леонид Ильич! — Чазов собрал инструменты и спрятал папку с анализами в портфель. — Если хотите знать моё мнение — я только «за»!

«А за это время, — подумал он, — станет понятно, с чем мне пришлось столкнуться…»

В закрытую дверь гостиной кто-то деликатно постучал. Затем, не дожидаясь ответа, створка приоткрылась и на пороге появилась личная медсестра Брежнева — Нина Коровякова. Только она одна могла позволить себе войти в помещение во время медицинского осмотра генсека. Чазов поднял на неё глаза, в очередной раз оценив стать, красоту и природное обаяние этой привлекательной женщины с яркой и выразительной внешностью.

Ходили слухи, что эта особа очень напоминала генсеку его главную фронтовую любовь — медсестру Тамару Лаверченко. Будущему генсеку тогда казалось, что он нашел свою настоящую любовь, и даже привез её домой после войны. Но для супруги это стало большой неожиданностью — дождаться мужа с войны, который прямо с порога попросил развода.

Виктория Петровна с таким положением дел мириться не захотела. Она не только не согласилась на развод, но и заявила, что сообщит о его поступке в парткомитет, а это могло бы означать, что карьера Леонида Ильича навсегда закончилась — в то время сильно осуждались любые аморальные отношения, особенно семейные измены. А семья, как известно, являлась ячейкой строителей социализма.

И Брежнев отступил, смирился с неизбежным — карьера для него слишком много значила. Он расстался со своей ППЖ[3], но, похоже, что через годы физическое сходство Коровяковой с былой любовью сыграло с генсеком роковую шутку — он даже не замечал, как стал зависеть от медсестры и таблеток, которыми она его постоянно пичкала, невзирая на запреты Чазова.

Да что там Чазова, при любых попытках Виктории Петровны или Галины Леонидовны вмешаться, ушлая медсестра мгновенно апеллировала к самому генсеку. А Леонид Ильич, находящийся в тяжёлой зависимости от её препаратов, неизменно принимал сторону медсестры, устраивая собственным родным выговоры за то, что они «обижают Нину».

— Леонид Ильич, время утреннего приёма лекарств, — настойчиво произнесла она чарующим голоском, который всегда действовал на Брежнева, и слегка качнула небольшим подносом, на котором лежали таблетки и стоял стакан с водой. — Это поможет вам расслабиться…

— Спасибо, Нина! — Брежнев радушно улыбнулся, скользнув глазами по её ладной фигуре. — Но сегодня тоже обойдёмся без них — я сегодня не сильно-то напрягался.

Поднос в руках Коровяковой едва заметно дрогнул.

— Леонид Ильич… Ну, хотя бы витамины примите?

— Нет, Нина, потом, — отмахнулся от её навязчивого предложения Брежнев, чем еще больше изумил академика. — Ты оставь таблетки и иди погуляй — я их потом сам приму.

— Хорошо, Леонид Ильич! — Коровякова послушно кивнула, поставив поднос на журнальный столик рядом с Брежневым.

Её лицо осталось приторно-вежливым, но Чазов заметил, как опасно сузились её глаза. Когда дверь за медсестрой закрылась, Чазов выдохнул с облегчением: неужели генсек осознал всю пагубность седативных препаратов? Только как ему удалось избавиться от зависимости? Академик прекрасно знал, как тяжело отказаться от этих препаратов.

Что же касается Коровяковой — она уже давно перестала быть просто «медсестрой на дежурстве». Да она по сути переехала на государственную дачу «Заречье-6», поселившись в специально выделенной для неё комнате буквально в соседстве со спальней генсека, находясь рядом с ним днём и ночью.

И всё это совершенно вопреки жёсткому регламенту Четвёртого главного управления при Минздраве СССР, предписывавшему чёткий посменный график кремлёвских медиков. Но «медсестра Нина» буквально узурпировала уход за Брежневым. Она не уезжала со смены сутками, сопровождала его во всех официальных командировках, на отдыхе в Крыму, на охоте в Завидово.

И на этой даче она сидела за одним столом во время обедов, принимала участие в семейных посиделках, присутствовала на закрытых кинопоказах. Ходили устойчивые слухи, что Леонид Ильич категорически отказывался засыпать, если Коровяковой не было рядом.

Такое аномальное влияние вызывало глухое, но острое недовольство у законной супруги генсека Виктории Петровны и дочери Галины. Не скрывал своего раздражения и Юрий Владимирович Андропов, хотя в коридорах Лубянки и Минздрава шептались, что недовольство председателя КГБ во многом надумано: дескать, сама Коровякова — давняя ставленница органов.

Раз за разом Евгений Иванович требовал отстранить медсестру от «тела» вождя, но убедить в этом Леонида Ильича так и не смог. На все его требования Брежнев неизменно отвечал, что Нина ему как родная. И только она знает, что нужно Генеральному секретарю.

За несколько лет, проведённых с руководителем страны, отлучить Коровякову «от тела вождя» не получалось. До сего дня Чазов был вынужден бессильно наблюдать, как медсестричка методично гробит здоровье генсека, превращая его, если грубо сказать, в наркомана.

И вот теперь, когда академик уже отчаялся, Брежнев самостоятельно сумел избавиться от зависимости. Но самостоятельно ли? Евгений Иванович готов был отдать многое, чтобы познакомиться с тем кудесником, совершившим настоящее чудо — ведь он сумел вернуть Леонида Ильича к нормальной жизни. Как оно там обернётся в будущем — неизвестно, но пока Чазов решил молчать.

[1] Именно в Ореанде находилась любимая государственная дача № 1 Леонида Ильича — «Глициния», где он проводил много времени. На этой даче Брежнев принимал лидеров других стран. Здесь велись важные международные переговоры.

Особый бассейн: Специально для Брежнева на даче построили крытый бассейн с подогреваемой морской водой. Он позволял генсеку плавать даже в холодное время года.

[2] Мужское имя «Витя» стало домашним, семейным прозвищем супруги Брежнева, которое образовалось как сокращение от имени Виктория.

[3] Термин ППЖ во время Великой Отечественной войны расшифровывался как «Походно-полевая жена».