Дверь бытовки распахнулась — запах разогретого мяса и гречки мгновенно разлетелся по лаборатории, перебивая все остальные ароматы. Разуваев непроизвольно сглотнул, а его глазах зажегся голодный огонёк. Ох, как я его сейчас понимал, ведь еще недавно мой организм точно так же требовал пищи.

— Профессор, прошу к столу! — произнес Миша, когда мы вошли в бытовку. — У нас тут, как вы помните, с разносолами негусто, — продолжил он, водружая перед Разуваевым алюминиевую тарелку. — Но офицерский паёк, это тоже хорошо! Ешьте, пока не остыло! Ну и мы не отстаем!

Старик не стал церемониться. Он взял ложку, зачерпнул кашу с тушёнкой и отправил в рот. Ел он жадно, но без спешки. Его организм, запустивший процессы регенерации, требовал топлива.

— Лёва, как парафин? — спросил я, присаживаясь за стол и подвигая к себе тарелку, так же наполненную кашей.

— Вполне, — ответил Дынников. — Нагрев радиатора на четвёртой минуте действительно подскочил, но парафиновая рубашка поглотила пик. Температура корпуса не превысила предельного порога. Для чемодана — просто отлично. Но если мы увеличим экспозицию до семи минут, как предложил Миша, контур может не вытянуть. Придётся увеличивать объём теплоносителя или менять геометрию радиатора.

Разуваев оторвался от тарелки, в которой уже не осталось ни крошки. Миша тут же подложил ему еще порцию.

— Ребята, вы гениальны! — произнёс старик, не переставая жевать. — Собрать за такое короткое время мобильный прототип… Это просто немыслимо!

— Эраст Ипполитович, мы — команда! Без вашего катализатора устройство годилось бы разве что для физиотерапии. Каждый из нас вносит посильный вклад в общую работу.

«Владимир, — прозвучал голос Ланы в моей голове, — рекомендую внести изменения в схему дозирования: подавать катализатор не болюсом[1], а микроструйно, синхронизируя с пиками альфа-ритма. Это должно погасить „скачок“ на четвёртой минуте».

— Лёва, есть идея как погасить скачок на четвёртой минуте, — озвучил я коллегам предложение нейросети.

— Ух ты, можно попробовать! — Лёва сразу потянулся к блокноту. — Микроструйная подача, говоришь… Синхронизация с ЭЭГ… Хм… Это легче сказать, чем сделать. Понадобится полностью перепаять схему подачи дозирующего микронасоса…

— Справишься? — спросил я моего рыжего технаря.

— Не сомневайся — сделаю! — кивнул Лёва, усиленно работая ложкой. Хотя никаких опытов мы на нем не ставили. Просто пожрать любит парень, даром, что худой.

— А точность дозировки я откалибрую по пульсовой волне, — сообщил Миша. — Если давление пошло вверх — насос сам сбросит темп. Получится замкнутый контур, как в системах искусственного кровообращения. Только в миниатюре.

Я смотрел на парней, на профессора и чувствовал, как внутри меня зреет уверенность и чёткое понимание — мы на верном пути. И мы обязательно справимся со всеми трудностями.

— Отлично! — сказал я. — После обеда и небольшого перекура начинаем переделку дозирующего узла. Лёва, на тебе «капельный блок». Миша, напишешь протокол синхронизации. Эраст Ипполитович… — Я посмотрел на профессора, который уже доедал третью порцию гречки. — Вам — отдыхать. Лучше поспать — организм должен восстановиться после процедуры.

Разуваев кивнул, но в его взгляде мелькнула искорка упрямства:

— Я посплю, Родион Константинович, но после того, как допишу корректировку формулы катализатора. Лантаноиды всё ещё дают избыточный фон… Я ощутил это на себе.

— Эраст Ипполитович, — я мягко, но твёрдо положил руку на его плечо, — сначала — сон. Это мой приказ как руководителя проекта. Вы на сегодняшний день наш главный актив. Если вы неожиданно свалитесь — ничем хорошим для всех нас это не закончится.

Старик усмехнулся, но послушно кивнул:

— Слушаюсь, товарищ майор!

Мы быстро убрали со стола. Лёва и Миша разошлись по своим местам, погрузившись в чертежи и расчёты. Я же проводил старика в медблок, где проследил, чтобы он улегся в кровать и даже накрыл его одеялом.

— Отдыхайте, Эраст Ипполитович!

Выйдя из медблока, я бросил взгляд на часы — половина седьмого. Там, за толстыми бетонными перекрытиями нашего подвала, не имеющего окон, уже наступил вечер. Москва 1979 года жила своей жизнью, даже не подозревая, что в подвальной лаборатории секретного ведомственного института внешней разведки КГБ именно в этот момент рождается фантастическая технология будущего, способная переломить естественный (по крайней мере для меня) ход истории.

А четверо одержимых учёных, один из которых еще и попаданец из будущего, пахали на износ, практически не отдыхая, находясь на осадном положении и постоянно ожидая очередной диверсии. Но мы не собирались сдаваться, нет. Мы упрямо продолжали шлифовать своё изобретение, которое перевернёт с ног на голову весь мир.

Сон Эраста Ипполитовича оказался совсем недолгим. Уже через пару часов дверь медблока тихонько скрипнула, и на пороге появился профессор. Он стал еще бодрее, чем перед сном, а в его глаза горели тем самым безумным огнём исследователя, который я уже успел полюбить.

— Ну, не могу я сидеть сложа руки, Родион Константинович, — сказал он, подходя к своему столу и включая настольную лампу, — когда такое вокруг происходит.

Я кивнул, понимая, что переубеждать его совершенно бессмысленно. В конце концов, именно эта одержимость и сделала его настоящим гением. Пока профессор колдовал над колбами и весами, Лёва сидел у монтажного стола, глядя через большую лупу на собранную микросхему.

Не мудрствуя лукаво, он полностью распаял старый дозирующий узел, внедрил в него новый микропоршневой механизм и спаял заново.

— Микроструйная подача готова, — произнёс он, облегченно разгибаясь и вытирая канифоль с жала паяльника. — Теперь главное — синхронизация. Если насос войдёт в противофазу с альфа-ритмом, будет ещё хуже, чем в прошлый раз… — предупредил он.

— Не будет, — отозвался Миша из-за осциллографа. — Я отстроил петлю обратной связи. Снимаю пульсовую волну с запястья, усиливаю сигнал через дифференциальный каскад и подаю на контроллер насоса. Как только давление или ЧСС начнут расти, система сама придержит дозу. Получился настоящий биомеханический сервопривод. Всё откалибровано, готово к интеграции, шеф!

Дело оставалось за сборкой «чемоданчика» и новым вариантом «катализатора Разуваева». Работа кипела до глубокой ночи.

— Всё, — произнёс Лёва, откладывая в сторону инструменты. — Система готова.

Эраст Ипполитович, закончивший с препаратом несколько раньше, тут же «сделал стойку»:

— Требую провести повторное испытание! На мне.

— Профессор, мы же только что закончили! Может, утром испытаем? — начал было Миша, но Разуваев был непреклонен:

— Никаких «утром»! Я все равно не усну. Вам что, молодой человек, жалко каких-то семи минут для старика? Если вам интересно моё мнения — тогда я настаиваю!

Я переглянулся с парнями — отказывать старику было не только бесполезно, но и как-то… неэтично что ли? Он, всё-таки, ставил на кон своё здоровье. Ведь пойди всё не так… Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

— Хорошо, — произнёс я, — готовимся, коллеги!

Профессор уже привычно скинул рубашку, а Миша быстро наложил электроды и поставил «капельницу» Эрасту Ипполитовичу, воткнув её второй конец в соответствующий разъём микроструйного устройства, собранного Дынниковым.

— Параметры? — спросил Лёва.

— Альфа-диапазон 9,3 Гц. Плавный вход в тета-ритм. Экспозиция — семь минут. Дозировка — ступенчатая, с привязкой к ЭКГ, — перечислил я, глядя на стрелки приборов. — Контроль в реальном времени.

— Принято! — Лёва щёлкнул тумблером.

Прибор низко загудел, но его вибрация оставалась в заданном диапазоне. Парафин в рубашке начал медленно набирать температуру, что отражалось на градуснике, специально встроенном Лёвой в охлаждающий контур. Микронасос заработал, подавая препарат небольшими, идеально дозированными порциями, почти в унисон с каждым ударом сердца профессора.

— Пульс семьдесят два. Давление сто двадцать на восемьдесят, — отчитался Миша, не отрывая глаз от самописцев. — Альфа-ритм стабилен. Тета-волны выходят на режим…

Разуваев медленно закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, грудная клетка поднималась и опускалась в такт тихому жужжанию насоса. На третьей минуте стрелка ЭЭГ дрогнула, но не рванула вверх, как в прошлый раз. Она плавно качнулась, следуя за заданным алгоритмом, и замерла в оптимальной зоне.

— Пик на четвёртой минуте? — напряженно прошептал Миша. — Нет! — добавил он через мгновение. — Система сама сбросила дозу на восемь процентов. Резонанс держится без перегрузки!

— Держим режим! — скомандовал я, хотя внутри у меня всё напряглось и подрагивало. — Ещё три минуты работы!

К шестой минуте кожа на лице профессора начала заметно розоветь. Это увидел не только я, но и парни, которые принялись активно указывать на этот факт пальцами. Мешки под глазами Разуваева буквально таяли на глазах, а морщины у губ разглаживались.

Лана выдала сухой, но победный отчёт:

«Фенотипические изменения: 18%. Клеточный метаболизм ускорен. Побочных эффектов не зафиксировано».

— Выключаю, — произнёс Лёва, когда таймер отсчитал последние секунды.

Аппарат выключился, и в лаборатории повисла тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием профессора. Разуваев медленно открыл глаза. Взгляд был кристально чистым. Он даже сел на кушетке куда ловчее и без привычного старческого кряхтения.

— Господи… — выдохнул он, подойдя к зеркалу. — Я чувствую себя… как… Ребята, честно говоря, я даже определить этого не могу…

Мы с Лёвой и Мишей переглянулись. В их глазах читалось то же, что и у меня — полный восторг. Мы сделали это. Второй сеанс не просто подтвердил теорию регенерации, он доказал её безопасность и воспроизводимость. А старик профессор выглядел сейчас лет на пятьдесят — пятьдесят пять! И это было немыслимо!

Но эйфория быстро сменилась физическим истощением. Адреналин отпустил быстро, и на его место пришла свинцовая тяжесть. Часы на стене показывали уже половину третьего ночи.

— Парни, — произнёс я, потирая глаза, — нужно срочно есть и ложиться спать…

— Точно, надо покушать! — Разуваев уже стоял у ящика с сухпайками, вскрывая банку тушёнки.

Первую он съел практически сразу, буквально в два присеста проглотив огромные куски мяса, которые он просто насадил на нож, и выцедив янтарное желе через край банки. Как он умудрился не порезаться её острыми краями, я до сих пор удивляюсь. Однако, Эраст Ипполитович не собирался останавливаться — он раскупорил пачку галет, а потом потянулся к сгущёнке. Метаболизм, запущенный двумя сеансами «восстанавливающей терапии», требовал колоссального количества энергии, и старик буквально не выпускал ложку из рук.

— Эраст Ипполитович, вы хоть пережевывайте, а то мне страшно видеть, как вы сразу глотаете, не жуя! — усмехнулся Миша, набирая продуктов для разогрева.

— Организм требует, молодой человек! — буркнул старик с набитым ртом, но в голосе не было раздражения. — Лучше не мешай!

В конце концов мы тоже молча поели — на разговоры просто не было сил. Когда тарелки опустели, а чай в гранёных стаканах был выпит до дна, глаза начали слипаться сами собой. Лёва первым не выдержал — сполз с табурета на раскладушку и тут же захрапел. Миша через мгновение к нему присоединился, раскинув рядом еще одну раскладушку, выпрошенную у завхоза, и бросив на неё матрас. Он свернулся «калачиком» и заснул, даже позабыв снять очки.

Насытившегося наконец профессора Разуваева я отправил спать в медблок, а сам пристроился на старом продавленном диване, даже не раздеваясь. Диван жалобно скрипнул пружинами, когда я на него упал, успев лишь почувствовать, как сознание мгновенно проваливается в глубокую и спасительную черноту. Сон был глубоким, но недолгим.

Меня вырвал из забытья громкий стук в массивную дверь лаборатории. А следом — командный голос, пробившийся даже сквозь толстый металл дверей:

— Вы чего там спите что ли, черти полосатые! Открывайте! Это Яковлев!

Я с трудом разодрал глаза — часы на стене показывали половину седьмого утра. Лёва и Миша ещё сопели на своих раскладушках, даже ухом не вели. А вот дверь медблока скрипнула, выпуская пошатывающегося со сна Эраста Ипполитовича. Он зевал, потирал заспанные глаза, но… даже в этом сонном и помятом виде выглядел пугающе… молодо.

За ночь эффект регенерации не просто закрепился — он стабилизировался и усилился. Кожа разгладилась окончательно, приобретя здоровый и упругий тонус. Волосы стали «толще», плотнее, и уже не напоминали тот старческий пушок, сквозь который просвечивала кожа головы.

Мало того, они обрели благородный стальной оттенок, а кое-где и вовсе восстановился тёмный пигмент. Осанка профессора выпрямилась, а плечи развернулись, как будто на них перестала давить тяжесть прожитых лет. Теперь ему категорически нельзя было дать больше сорока пяти–пятидесяти лет. Он изменился разительно. Можно сказать, до полной неузнаваемости.

Я поднялся, потягиваясь, и пошлёпал открывать дверь. На пороге стоял мой непосредственный начальник — генерал-майор Яковлев. В безупречно отглаженном кителе он выглядел собранным, однако под глазами залегли глубокие «тени» и набрякли мешки.

— Здравия желаю, товарищ генерал майор! — поприветствовал я его. — Что-то случилось?

— Пока нет, — его взгляд скользнул по моей заспанной роже, — просто зашёл узнать, как продвигается работа… А вы тут дрыхните без задних ног!

— Так улеглись вчера… вернее, уже сегодня после трёх, товарищ генерал-майор, — следуя за Яковлевым, произнёс я.

Эдуард Николаевич заглянул в бытовку, пробежался взглядом по моим храпящим помощникам

— Пусть поспят парни, — попросил я, остановившись за плечом генерала.

И тут взгляд Яковлева зацепился за фигуру профессора, который как раз брёл к ящику с сухпайками, бормоча что-то про «завтрак по расписанию и калорийность». Генерал замер. Да что там, он реально превратился в соляной столб. Его глаза округлились, и он заторможенно, словно в замедленной съёмке, перевёл взгляд с профессора на меня.

В глазах Эдуарда Николаевича плескался неподдельный шок. Он ведь видел профессора Разуваева до применения препарата, и это был реальный старик, к тому же еще и просидевший двадцать три года в психушке. А теперь же перед ним стоял бодрый мужчина в самом расцвете сил.

— Доброе утро, Эдуард Николаевич! — радушно поздоровался с генералом профессор. Его голос звучал крепко, приятным баритоном, без старческой дребезжащей хрипотцы. — Если позволите, я позавтракаю. Обмен веществ — просто ураган. Боюсь, если останусь без пищи — просто свалюсь в голодный обморок.

Яковлев медленно кивнул, не сводя с Разуваева глаз.

— Э-э-э… Д-доброе… Кушайте на здоровье! Родион… — выдохнул Яковлев. Он, выходя из бытовки, потащил меня с собой за рукав. После чего плотно закрыл за собой дверь. — Это… это тот самый Разуваев? Или я сошёл с ума?

— Тот самый, товарищ генерал-майор, — ответил я, с трудом удерживаясь от зевоты. — Просто… регенерация… немного вышла за рамки всех наших прогнозов. Неожиданно шок во взгляде генерала мгновенно сменился тревогой.

— Родион… — его голос упал до едва слышного шёпота. — Ты хоть понимаешь, что вы натворили?

— Конечно понимаю, Эдуард Николаевич. Мы доказали, что наш метод полностью работоспособен…

— Да ни хрена ты не понимаешь! — Яковлев шагнул ко мне, сокращая дистанцию до минимума. — Вы создали настоящую бомбу! С таким результатом мы не можем идти к Брежневу. Категорически не можем!

— Почему⁈ — Тут уже я перестал что-либо понимать.

[1] В медицине болюсное введение — это быстрое, одномоментное введение большого объема лекарства (в вену или мышцу) для достижения мгновенного терапевтического эффекта.