— Отлично! — жизнеутверждающе воскликнул Лёва. — Я уже всё приготовил!

Мы быстро подключили собранный прибор к эквивалентной электрической схеме, имитирующей человеческое тело[1]. У нас, оказывается, такая имелась — осталась от каких-то прошлых опытов, о которых я совершенно не помнил. Эта часть памяти Родиона Гордеева была мне недоступна.

Лёва включил тумблер. Стрелка вольтметра плавно пошла вверх и замерла в зелёном секторе. Наш «прогрессивный чемоданчик» отработал «на ура». Всё прошло штатно — ни гула, ни воя, ни дыма. Через десять минут работы прибора нагрев радиатора составил 48 градусов. Парафин постепенно начал нагреваться.

— Пока работает штатно, — выдохнул Миша. — Похоже, получилось…

«Тепловой баланс в пределах допустимого, — произнесла Лана у меня в голове. — Поздравляю, Владимир — система готова к „полевым“ испытаниям».

— Да, система работает, — произнёс я вслух, — но у нас есть еще один компонент — «катализатор». Пока не опробуем их совместное действие — радоваться рано, — немного притушил я радость коллег.

— Согласен, — произнёс Миша, — электронно-техническая составляющая — это всего лишь часть «Лазаря» и, как бы, не самая главная. Нужно проверять и препарат. Тренироваться сразу на генсеке… мне как-то боязно, — честно признался он.

— А кому тут не боязно? — ответил Лёва. — Всем боязно, работали-то вместе!

— И отвечать за всё, что мы делаем, тоже будем вместе! — сам того не зная, Миша едва не слово в слово повторил весьма известную фразу конца 90-х.

— Полностью согласен, дружище! — Я хлопнул Трофимова по плечу. — Друзья, — я оглядел мою небольшую команду, — если кто-то захочет соскочить — я пойму. Еще не поздно…

— Вот уж дудки! — рассмеялся Лёва. — Хочешь себе все лавры захапать? — шуточно подначил он меня. — Я, может быть, тоже хочу Ленинскую премию получить…

— А у тебя губа не дура, Лёва! — фыркнул Трофимов. — Я тоже в деле, шеф! Мы не привыкли отступать! — выпятив грудь, заявил Миша.

— В общем, парни, спасибо за доверие! — я действительно был рад, что у меня в команде такие верные ребята. — Но киножурнал «Хочу всё знать»[2] мне тут устраивать не надо!

— Всё, шеф, шуточки кончились, — ответил Миша. — Но комплексное действие аппарата действительно надо проверить на каком-нибудь добровольце. Если что, я готов! Иначе это всё надолго затянется.

Пока мы с парнями болтали, Эраст Ипполитович молча и методично расставлял рядом с «медицинским кейсом» подготовленные ампулы с обновлённым катализатором.

— Не затянется, — произнёс профессор тихо, но твёрдо. — Добровольцем буду я.

Лёва тут же выпрямился, словно его ударило током:

— Эраст Ипполитович, вы что⁈ У вас же возраст! А последствия…

— Я знаю о последствиях всё, Лев Семёнович, — спокойно перебил Дынникова старик. — Ведь катализатор — моё детище. Я несу ответственность за его применение. Если моя обновлённая формула убивает — пусть лучше она возьмёт меня. А не кого-нибудь другого. И именно поэтому я настаиваю…

Он обвёл взглядом каждого из нас, остановившись в конце концов на мне. В лаборатории повисла тяжёлая пауза.

— Это большой риск, Эраст Ипполитович, — попытался отговорить я профессора, уже понимая, что это бесполезно. — Если молодой и крепкий организм выдержит, то ваш… — Я развел руками, не договорив.

— В нашей работе риск — это ежедневная данность, Родион Константинович, — ответил старик, снимая халат и аккуратно вешая его на спинку стула. — Мне семьдесят два года, молодой человек! — напомнил он. — Не забывайте, в какое время я начинал свою деятельность. Тогда за малейшую провинность можно было… А! — Он махнул рукой, видимо, не желая вспоминать суровые годы его трудовой деятельности на ниве отечественной науки. К тому же, вы забываете, где я провёл свои последние годы… Я не прошу гарантий. Я прошу дать мне шанс снова почувствовать себя настоящим свободным человеком! Который, если и помрёт, то только по собственному желанию, а не потому, что так кто-то захотел!

Я посмотрел на Лёву — наш технический специалист скрипнул зубами — так его проняла речь старика-профессора, но кивнул. Миша же молча начал готовить электроды, словно этим говоря, что тоже согласен. Разубеждать Эраста Ипполитовича было бесполезно. И, по совести говоря, неправильно. Он заслужил это право.

— Готовимся к тестам! — скомандовал я, после чего профессор воткнул ампулы с усовершенствованным «катализатором» в специально предназначенные разъёмы внутри агрегата.

— Я проверю схему «чемодана» еще раз! — сообщил Дынников. — Особенно парафиновый контур, есть у меня к нему еще «пара вопросов».

— Миша, следи за состоянием Эраста Ипполитовича. ЭКГ и ЭЭГ. Лёва, генератор в режим мягкого старта. Пробная экспозиция — пять минут. Дозировка катализатора — минимальная…

— Три кубика «катализатора» для пяти минут будет достаточно, — произнёс Разуваев, ложась на кушетку с голым торсом.

Миша технично наложил электроды на виски, запястья и грудную клетку. Провода ушли в разъёмы на боковой панели чемодана. Стрелки аналоговых приборов дрогнули и замерли в нулевой зоне. Но этим не закончилось — следом на голову профессора Миша натянул «резиновую сетку» с электродами от аппарата ЭЭГ, похожую на «авоську».

— Готовы, Эраст Ипполитович? — спросил я, следя за мутноватой жидкостью в ампулах.

Разуваев кивнул. Голос его слегка дрогнул, но взгляд оставался ясным:

— Готов, Родион Константинович! Поехали!

Я воткнул трубку от капельницы в специальный разъем, соединённый с «препаратами» в гнёздах, а затем уверенно вонзил иглу в вену на локтевом сгибе.

— С Богом! Лёва, запускай! — Дал я отмашку Дынникову.

Лёва повернул тумблер, щелкнуло реле, и стрелка вольтметра плавно поползла вверх, замерев в зелёном секторе. Прибор штатно запустился — из корпуса не доносилось никаких посторонних звуков. Только тихое ритмичное потрескивание конденсаторов. Парафиновый отсек начал медленно нагреваться, принимая на себя первую волну тепла.

— Миша, синхронизация, — скомандовал я. — 'Альфа-диапазон 9,3 Гц. Плавный переход в тета-волны гиппокампа. Резонансная петля замкнута. Импульс в три… два… один… Подача препарата!

В вену Разуваева начал поступать модернизированный катализатор, и профессор неожиданно дёрнулся. Его пальцы судорожно сжали простыню кушетки, а глаза широко раскрылись. Я заметил, как расширились его зрачки.

— Тепло… — прошептал он. — Будто… я с Еленой Николаевной на юге. В Гаграх в тридцать пятом… Солнце на коже… Тёплое ласковое море…

Через две минуты его плечи расправились. Дыхание стало глубже. Миша схватил бумажную ленту из аппарата ЭКГ, обычную целлулоидную линейку, и замерил расстояние между «зубцами» сердечных сокращений.

— ЧСС упала! Синусовый ритм постепенно восстанавливается! — возбуждённо воскликнул Трофимов.

— Не расслабляемся! — прикрикнул я на него. — Еще не время!

Однако я не мог не отметить, что формула улучшенного Разуваевым препарата — работает. И работает именно так, как мы планировали… Ну, примерно так, как планировали, если честно сказать. Но на четвёртой минуте стрелка ЭЭГ-самописца резко дёрнулась в сторону высокочастотных помех. Бумажная лента забилась частым, прерывистым зигзагом.

— Активность префронтальной коры возросла на 31%, — доложил Миша. — Эффект превышает расчётный на 14%! Фиксирую аномальную десинхронизацию тета-ритмов. Нейропластический порог превышен. Запускаю экстренный протокол буферизации. Снижаю частоту ШИМ[3] на 12%!

— Что происходит? — нервно воскликнул Лёва, схватившись за тумблер выключателя.

— Не тронь! — рявкнул я во всю глотку. — Если сорвём резонанс сейчас — возможен болезненный «откат». Держим еще минуту! Лева, контролируй нагрев охлаждающего контура… Миша — на тебе за давление и дыхание!

Разуваев неожиданно выгнулся на кушетке, едва с неё не свалившись. Благо, Миша успел вовремя среагировать и навалиться сверху. Лицо профессора побледнело, губы беззвучно шевелились, словно у рыбы, выброшенной на берег, но звука не было. Он просто смотрел в потолок широко открытыми глазами, в которых отражалось что-то совершенно далёкое от реальности.

— Пульс сто десять… Сто пятнадцать…Поднимается! — Голос Трофимова дрожал. — Черт-черт-чёрт! И давление растёт! Сто шестьдесят на сто десять! Сто шестьдесят пять…

— Лева, без паники! — пришлось в очередной раз «вправить» мозги своему помощнику.

«Владимир, у Разуваева критическая ситуация, — голос Ланы прозвучал в голове ровно, без всякого намёка на панику. — Попробуйте синхронизировать импульс с текущим ритмом, иначе рискуем вызвать спазм коронарных сосудов или микроинсульт. Рекомендация: снижение частоты ШИМ до 7,8 Гц и перевод генератора в режим „обратной связи“ — это должно погасить резонансный пик без обрыва сеанса».

Я мгновенно отреагировал на сообщение нейросети, не отрывая взгляда от приборов.

— Лёва! Срочно переводи ШИМ на 7,8 герц и врубай контур обратной связи!

— Сделано! — Лёва судорожно накручивал ручки потенциометров. — Частота снижена!

— Миша! Вводи физраствор с двумя каплями кордиамина, немедленно! Но не останавливай подачу катализатора, просто разбавь концентрацию!

На секунду нам всем показалось, что мы опоздали — тело профессора вновь свело судорогой. Его побелевшие пальцы судорожно впились в край кушетки, а вены на шее вздулись. А затем Эраст Ипполитович резко выдохнул и «обмяк», задышав ровно и глубоко. Стрелки приборов замерли на красной отметке, а затем медленно и неохотно поползли вниз.

— ЧСС… девяносто два. Восемьдесят. Семьдесят шесть, — выдохнул Миша, вытирая ладонью пот со лба. — Давление сто сорок на девяносто. Нормализуется. Синусовый ритм стабилен.

Пять минут закончились и аппарат отключился. Я перевёл дыхание, которое сам не замечал, как задерживал.

— Лёва, выключай.

Дынников щёлкнул тумблером. Стрелка вольтметра дрогнула и вернулась в ноль. Я подошёл к кушетке, положил ладонь на лоб Эраста Ипполитовича. Кожа была влажной, но уже не горячей. Дыхание ровное, без хрипов.

— Эраст Ипполитович? — позвал я тихо.

Старик медленно открыл глаза — взгляд ясный, сфокусированный.

— Родион Константинович… — прошептал он. Голос звучал крепче, без привычной старческой дрожи. — Я… я вспомнил. Вспомнил синтез митогенетического излучения. До последней запятой. И колени… — Он осторожно пошевелил ногами. — Не ноют совсем. Даже непривычно как-то…

Миша бережно снял электроды, а затем развернул на столе бумажную ленту кардиографа.

— Аномальный скачок на четвёртой минуте… — пробормотал он, водя пальцем по графику. — Похоже, что это реакция на хелатный магний. Он слишком быстро проник через гематоэнцефалический барьер… Нужно снизить дозировку на пятнадцать процентов и растянуть подачу до семи минут. Тогда пик будет плавным, без перегрузки.

— Согласен, — кивнул я, подходя к лежащему на кушетке профессору. — Эраст Ипполитович, вы совершили невозможное! Но теперь мы точно знаем, где проходит грань.

Старик кивнул и попытался приподняться на локтях. И… сделал это. Без чужой помощи, не кряхтя, по-старчески, и даже без лёгкого тремора в руках. Лёва и Миша инстинктивно бросились поддерживать его, но старик лишь мягко отстранил их руки.

— Я в порядке, — сказал он, опуская ноги на пол.

Я заметил, как изменилась его осанка. Сутулость исчезла, плечи расправились.

Миша замер, внимательно разглядывая профессора. Буквально через несколько секунд глаза Трофимова расширились от удивления.

— Родион Константинович… — прошептал Миша. — Вы… вы это видите?

Я тоже пригляделся к старику повнимательнее, и у меня тут же перехватило дыхание. За пять минут, проведённых под действием обновлённого «катализатора» и свежесобранного устройства, лицо Эраста Ипполитовича разительно изменилось! Он словно десяток лет сбросил за этот сеанс «терапии будущего». Морщинистая кожа существенно разгладилась. Даже её оттенок, прежде серо-желтушный, как обычно у стариков, основательно порозовел. Мешки под глазами основательно «сдулись». Даже седые волосы, тусклые и ломкие, стали ярче и плотнее.

«Фиксирую наличие видимых фенотипических изменений [4] : 12%», — беспристрастно сообщила Лана. Спорить с ней было бессмысленно — я и сам это видел.

— Это… этого не может быть… — прошептал Лёва, пощипывая себя за щеку, будто проверяя, не спит ли он. — Эраст Ипполитович, вам… вам сейчас на вид лет… шестьдесят — не больше, а то и…

Разуваев медленно провёл ладонями по лицу, а затем поднёс руки к самым глазам. Результат, даже такой небольшой — в 12%, как сообщила нейросеть был отлично виден. Кожа на тыльной стороне кистей, ещё утром густо покрытая пигментными пятнами, сейчас выглядела чище и не такой морщинистой.

— Я… — Горло профессора сдавило спазмом, и он не смог больше произнести ни слова.

По щеке старика покатилась одинокая слезинка — Разуваев отлично понимал, что только что произошло. Я сбегал в бытовку, налил из чайника воды в стакан и принёс его Эрасту Ипполитовичу.

— Пейте, профессор!

— Это прорыв, товарищи! — наконец выдавил он, сделав большой глоток. — Только есть очень хочется, — произнес он, выдув воду до дна и вернув мне стакан.

— А вы, Эраст Ипполитович, вспомните, как я «хомячил» все эти дни? — рассмеялся я, подавая профессору одежду. — Почувствуйте, что называется, себя в моей шкуре!

— Так у вас, Родион Константинович, такие повреждения были…

— Ну, не скажите, профессор, — мотнул я головой, — старость куда более серьёзное повреждение организма, чем какой-то перелом. У вас каждая клеточка тела «повреждена». А это очень и очень серьёзно.

— Да, — подумав, ответил старик, — скорее всего, вы правы, Родион Константинович. Надо будет провести новые расчёты, чтобы сопоставить.

«Владимир, — опять „завелась“ Лана, — фиксирую непредвиденный побочный эффект: системная регенерация выходит за рамки расчётного каскада изменений. Органы и ткани обновляются с опережением расчётного графика в 4,2 раза. Рекомендация: не повторять сеанс ранее чем через 72 часа».

«Понял, красавица!» — мысленно ответил я.

— Лёва, готовь «к распаковке» наш армейский сухпай! — произнёс я уже вслух. — Тушёнку, кашу, чай со сгущёнкой… Всё, что есть давай! Будем кормить нашего дорогого «пациента»! Да и самим пожрать не помешает.

Разуваев тем временем медленно встал с кушетки. Ноги не подкашивались. Шаг стал куда увереннее и пружинистее. Он подошёл к небольшому зеркалу, прибитому над умывальником в углу медблока, и долго смотрел на своё отражение, словно никак не мог поверить в увиденное. Хотя, почему «словно»? Он действительно не верил.

— Парни, а вы чего застыли? Срочно кормим Эраста Ипполитовича, пока он сам себя не переварил!

Парни наперегонки помчались в бытовку, оставив нас вдвоём с Разуваевым.

— Вы только посмотрите, — прошептал старик, не отрывая взгляда от зеркала. — Я словно заново родился.

— Эраст Ипполитович, — я подошёл и встал рядом, положив руку ему на плечо. — Вы это заслужили. Не знаю, сумеем ли отыграть все годы, проведённые в заточении, но сейчас вам нужно есть. Много и часто.

Старик наконец отвёл взгляд от зеркала и кивнул. В его глазах уже не было прежней старческой усталости — в них опять загорелся огонь настоящего учёного-исследователя, который так и не смогли вытравить десятилетия, проведённые в психушке. Была там, конечно, и нотка безумия. Но куда без неё в нашем поистине безумном мире?

[1] Эквивалентная электрическая схема человеческого тела — это модель, используемая для описания того, как организм проводит электрический ток. В электробезопасности и биомедицине тело представляют как пассивный двухполюсник, состоящий из активных сопротивлений и емкостей.

[2] Полный текст к заставке звучит так: Орешек знанья тверд, но все же мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет киножурнал «Хочу всё знать!»

[3] Широтно-импульсная модуляция.

[4] Видимые фенотипические изменения — это любые наблюдаемые изменения внешнего вида, строения, физиологии или поведения организма, которые возникают в результате взаимодействия его генетического кода с окружающей средой.