После моих слов, в лаборатории повисла напряженная тишина. Лёва тряхнул вихрастой каштановой шевелюрой и моргнул несколько раз — он всегда так делал, когда его что-то сильно удивляло. Похоже, это случилось в очередной раз.

— В одном чемодане? — переспросил он свистящим шёпотом. — Родион Константинович, побойся бога — это потребует полной перепроектировки системы питания, охлаждения и дозирования катализатора! — повысив голос, мгновенно выдал он.

— Лёва, ты, конечно, разбираешься в технике лучше нас всех, — ответил я, хлопнув помощника по плечу, честь тебе и хвала! Но и я, и Миша, и Эраст Ипполитович это тоже отлично понимаем. Ситуация складывается таким образом, что по-другому Леонида Ильича нам «починить» не дадут…

— В смысле? — оторопел от такого расклада Дынников.

— В коромысле! — горько усмехнулся я. — Вы сами прикиньте с точки зрения существующей медицины, что нужно сделать, чтобы наш научный прорыв вошёл в медицинскую практику?

Миша тяжело вздохнул, снял очки и начал тщательно протирать стёкла краем своего мятого халата.

— Если бы мы пошли по официальной дорожке, — едко произнёс Трофимов, — мы бы просто погрязли в бумажной волоките. Сначала — минимум полтора года предклинических испытаний на лабораторных животных: токсикология, побочка, влияние на кроветворение и гормональный фон. Затем — Фармкомитет Минздрава, потом Клинический совет АМН СССР. И это только самое начало извилистого и трудного пути!

Я качнул головой, соглашаясь со всем сказанным. Всё это, конечно, правильно, но неимоверно долго. А у нас времени нет.

— Академики потребуют сравнительные испытания на контрольных группах, — продолжил Миша, — полную статистику, рецензии от трёх ведущих институтов, заключение комиссии. Затем Госстандарт на методику, утверждение приказа Минздрава, типовая инструкция… Это пять, а то и десять лет!

— И это, — неожиданно вмешался в разговор Эраст Ипполитович, — если не всплывёт «идеологическая несовместимость» или обвинение в «буржуазном реформаторстве» и «игнорировании марксистско-ленинской методологии».

Ну, да наболела у старика… Хотя, в общем, он прав — можно легко нарваться на обвинения в антинаучной ереси. К тому же тот, кто нам противостоит, может устроить и такую гадость.

— Теперь, надеюсь, все понимают, почему мы действуем так, а не иначе? Почему мы будем вынуждены пускать пыль в глаза в нашей лаборатории, отвлекая противника от настоящей операции? Если мы начнём действовать по правилам — Леонид Ильич никогда не дождётся помощи! Да и нас к тому времени либо посадят за несанкционированное применение экспериментальных методик, либо отправят в ту же психушку, откуда мы недавно вытащили Эраста Ипполитовича.

— А почему сам Брежнев не может приказать? — наивно поинтересовался Лёва, как человек весьма далёкий от политики.

— Почему? Лёва, ты серьёзно не понимаешь? — Я уставился на своего технического специалиста. — Брежнев не абсолютный монарх. Хотя, даже королей всегда играла свита… В общем, друзья, коллеги… — Я сделал паузу, заглянув в глаза своим товарищам по очереди. — Мы будем обходить систему. Тихо и быстро. Потому что в официальной медицине СССР наш «Лазарь-М» — это не открытие. Это уголовное дело…

Я не отрывал взгляда от напряженных лиц моих сотрудников, стараясь уловить, кто о чем думает на этот счет. Никого удерживать насильно я не собирался. Хотя, без каждого из них мне придётся куда сложнее.

— Ребят, я пойму, если кто-то из вас захочет отказаться, — произнёс я после очередной паузы. — Ставки слишком высоки…

— Мне уже поздно отказываться, — грустно улыбнувшись, первым произнёс Разуваев.

Лева с Мишей переглянулись, и ответили почти в унисон:

— Мы с тобой, шеф!

— Надеюсь, что наши имена впишут золотыми буквами в анналы отечественной и мировой науки, а не отправят в Кащенко! — добавил, смеясь, Миша.

— Отлично, друзья! Я в вас и не сомневался!

— И в тебе тоже, шеф! — ответно прогудел Трофимов.

Тогда, — я принялся отдавать распоряжения, — Лёва, на тебе детальная проработка схемы прибора, питания и прочей «электроники». Эраст Ипполитович — вы продолжаете работать над катализатором. Миша — на тебе воздействие обновленного устройства на организм, система подачи препарата, дозировки катализатора, места крепления электродатчиков…

— А домой уже можно? — поинтересовался Миша. — Или?..

— Боюсь, что «или» продолжается, — виновато развёл я руками. — Я же так и не рассказал, что произошло с нами по дороге в Кремль…

И я поведал, как активно провёл своё сегодняшнее утро, которое началось с перерезанного тормозного шланга на «Волге». Затем рассказал, как мы мчались с Яковлевым на встречу в Кремль на старом институтском «ГАЗ-53», как по дороге нас попытались таранить на КАМАЗе, а затем на хвост села чёрная «Волга» со стрелками. К счастью, ребята из «двойки» оперативно прикрыли наши тылы, открыв ответный огонь.

Рассказал подробно и о напряженной встрече с Леонидом Ильичом, как Андропов пытался списать моё быстрое восстановление на фокусы и требовал перевести лабораторию под жёсткий контроль КГБ. Рассказал, не скрывая и о кульминации это встречи, когда генсек попросил всех выйти. Ну, а как еще объяснить парням, зачем нам понадобился «медицинский чемоданчик»?

Рассказал так же, что визитов Брежнева в наш институт не будет, все наши телодвижения в лаборатории — только для отвода глаз. Всё лечение и восстановление здоровья генсека будет происходить только на его даче. Теперь секретов у меня от моих помощников не было никаких. Они, точно так же, как и я, знали и об ответственности, где любая ошибка будет стоить нам всем головы.

— В общем, коллеги, — произнёс я, — мы продолжаем работать в режиме «изоляции», повышенной секретности и осторожности! Питание — только из проверенных источников. Спать — по очереди. Миша, составишь посменный график дежурств.

— Понял, шеф! — Кивнул Миша.

Я еще раз внимательно оглядел мою команду — в глазах парней не было страха — был лишь азарт. Тот самый азарт настоящих ученых, который во все времена двигал вперёд науку, ну, и заодно и нашу безумную компанию.

— И ещё одно, — добавил я, понизив голос. — Кто-то очень не хочет, чтобы мы смогли это сделать. Помните про опасность — теперь ставки выросли в сотни раз. Поэтому и осторожность должна вырасти стократ! И бдительность! А теперь — по местам! Работы непочатый край!

К обеду второго дня после встречи с Леонидом Ильичом в лабораторию привезли деревянный ящик с маркировкой «Спецпоставка. Объект № 7» и кучей опечатывающих крышку пломб. К этому моменту мы уже закончили все расчеты, и я передал Яковлеву список требуемых деталей для превращения громоздкой установки в мобильную версию «медицинского чемоданчика».

После того, как нас предупредил Яковлев об этом грузе «запчастей», мы затащили ящик в лабораторию и вновь закрылись на все замки. Повторять историю с покушениями совершенно не хотелось. Хотя, как сообщил Эдуард Николаевич, на территории института появилась дополнительная охрана. Андропов про нас не забыл. Но к добру ли или к худу это присутствие, еще бабка надвое сказала.

Внутри деревянного короба, аккуратно упакованные в антистатический розовый поролон, лежали наши новенькие сверхновейшие детальки, какие только можно было найти в СССР 1979 года.

Лёва, как наш главный техник, не спеша приступил к разборке груза. Компоненты, которые уже давно существовали в советской промышленности, он профессионально осматривал и откладывал в сторону: массовые маломощные кремниевые транзисторы КТ315 в характерных оранжевых корпусах-«рыжиках», надёжные КТ602 в металлостеклянных оболочках, стандартные клеммы и пайки.

Это была проверенная база электронных деталей, конца шестидесятых годов, вполне доступная и весьма предсказуемая. Но стоило пальцам Дынникова выудить из ящика коробочку с силовыми транзисторами КТ805АМ, как он замер в полном недоумении.

На момент 1979-го базовая «железная таблетка» КТ805 в корпусе ТО-3 уже была обыденностью, а вот их модернизированная версия в пластмассовом корпусе КТ-28 существовала лишь в виде редких опытных партий, только-только начавших поступать с заводов для апробации.

Лёва выдохнул и, словно ребёнок, нашедший желанную игрушку, расплылся в широкой улыбке, бережно перебирая компактные корпуса. Рядом он обнаружил плёночные конденсаторы К73−17. Вместо привычных громоздких «бочонков» К73−9 или старых МБМ[1] перед ним лежали аккуратные прямоугольные блоки из лавсана, залитые компаундом.

Для СССР 1979 года они были настоящей экзотикой, доступной только для закрытых спецразработок, и их появление вызвало у Лёвы тихий, почти детский восторг. Так-то я всего этого не знал и не понимал его нечаянной радости, но Лана меня своевременно просветила: оказывается, некоторые из этих деталек стали массово производиться лишь в начале 80-х, а использовались и в 90-е. Вот только после этого мне стала понятна его радость и удивление.

— Вот это да… — шептал Лёва, нависая над грудой этого электронного барахла, словно Кощей над златом. — Черт возьми! Компактные! Термостабильные! Да еще и влагостойкие! С такими деталями, Родь, мы точно запихаем всю начинку устройства в маленький медицинский чемоданчик!

Не прошло и получаса после получения генеральского «подарка», как Лёва, засучив рукава халата, раскочегарил на монтажном столе паяльник, приготовив припой и огромную лупу на штативе. Было видно, что воодушевление Дынникова достигло своего апогея. В такие моменты Лёва превращался из вечно тревожного и слегка трусоватого лаборанта в настоящего гения электронной инженерии.

— Для начала демонтируем ламповый генератор, — сказал он, откручивая гайки крепления защитной крышки нашего старого блока. — Четыре кило стекла и вольфрама — в топку. Заодно и от лишнего тепла избавимся. Заменяем всё это старьё на транзисторный мультивибратор с широтно-импульсной модуляцией.

— Лев Семёнович, а вы уже просчитали частоту среза? — полюбопытствовал Разуваев.

— Конечно, Эраст Ипполитович! — Радостно закивал Дынников. — 9,3 герца, Альфа-диапазон с плавным переходом в тета-волны. Как считаете, профессор — это сработает?

— Несомненно…

— И я прошу вас, Эраст Ипполитович, называйте меня просто по имени. А то, право слово, неловко…

Мы дружно работали плечом к плечу. Я с помощью Ланы корректировал номиналы и проверял электронные схемы, потенциально узкие места которых нейросеть подсвечивала красным на интерфейсе.

«Владимир, импеданс цепи B4 превышает норму… Вероятность пробоя диэлектрика при скачке напряжения 12%».

Лёва самозабвенно паял. Миша, параллельно помогал то одному, то другому, да еще и калибровал портативные ЭКГ-электроды, а Разуваев в своём углу колдовал над стеклянными ампулами, наполненными разными вариациями «катализатора», периодически бормоча какие-то формулы.

К вечеру третьего дня огромная «челюсть» старой установки превратилась в компактную плату. Миша только присвистнул, оценив конечный результат стараний Дынникова:

— И это всё будет работать? Без натужного гудения трансформаторов и воя ламп?

— Будет, но есть один нюанс… — ответил Лёва.

— Какой?

— Тепло. КПД транзисторов выше, но плотность тока в точке резонанса растёт. При полной нагрузке радиатор нагреется до 85 градусов за двенадцать минут. Пассивного охлаждения не хватит, а принудительное… — Он наморщил лоб. — Вентиляторы — это лишний шум и вибрация, да и не влезут они уже в наш чемоданчик. Вот что нам с этим делать — ума не приложу!

«Владимир, — произнесла Лана своим чарующим голосом, — предложите для отвода тепла использовать парафин. Теплоёмкость парафина достаточна для поглощения 92% энергии импульса, — подтвердила Лана. — Вероятность перегрева платы: 8%. Риск деформации корпуса при фазовом расширении: 4%. Решение оптимально».

— Парафин, — послушно повторил я.

Лёва поднял на меня взгляд:

— Что? Парафин?

— А почему нет? — Пожал я плечами. — Если мы используем тот же технический парафин П-2? Температура плавления 50–52 градуса. Удельная теплота фазового перехода высокая. Если герметизировать отсек и залить его слоем парафина в два сантиметра, он будет поглощать пиковое тепло, постепенно переходя в жидкую фазу. На один сеанс нашей «терапии» этого вполне хватит.

— Точно! — подхватил «мою» мысль Дынников. — После сеанса парафин остынет, затвердеет и можно будет использовать его по новой! Чемодан будет «отдыхать»… — Лёва задумался, что-то высчитывая в уме, — примерно два-три часа.

Миша, услышав наш разговор, тут же предложил:

— Ребята, у нас имеется медицинский парафин, оставшийся после экспериментов по консервации тканей. Я его отфильтрую и очищу. Думаю, его должно хватить.

— Отлично, Миш, тогда технический отметаем! — обрадованно выпалил Лёва. — П-2, конечно, дёшево и сердито, но, если есть медицинский… Нам ведь нужен не просто наполнитель, а стабильный термокомпенсатор в полностью герметичном контуре! А медицинский парафин химически инертен, Миша! Медицинский парафин не будет окислять медные выводы, не даст токопроводящего конденсата при повторном затвердевании, а теплоёмкость останется постоянной от цикла к циклу. Чего не скажешь о техническом. Так что фильтруй медицинский, Миша — чем чище будет фракция, тем дольше наш «агрегат» проработает без замены теплоносителя.

Пока парни возились с «охлаждением», я заглянул к Разуваеву. Старик сидел за лабораторным столом, окружённый колбами, весами и новейшими справочниками по биохимии. На листе бумаги, лежащем перед ним, красовались новые сложные формулы, во многих местах перечёркнутые и переписанные заново.

— Что скажете, Эраст Ипполитович? Как идёт процесс?

— Хочу снизить концентрацию ионов лантаноидов[2] на восемнадцать процентов, — не отрываясь от записей, ответил он. — А добавить в «катализатор» хелатный магний[3] и витамин B6для стабилизации нейронных мембран. Процесс восстановления тканей пойдет «мягче». Но…

— Но потребуется больше времени, — закончил я за него — Лана уже выдала мне на интерфейс расчетный прогноз.

— Примерно на сорок процентов, — кивнул профессор. — Экспозицию приёма препарата увеличим до тридцати пяти минут. Зато риск «синдрома отдачи» и нейропластической зависимости «пациента» упадёт практически до нуля.

К утру четвёртого дня «чемодан» был полностью собран. Внешне он ничем не отличался от стандартного фельдшерского ЧМ-3, который десятилетиями кочевал по скорым и поликлиникам. Потёртая чёрная кожа, латунные защёлки, даже выцветшая табличка имелась: «Имущество лаборатории экспериментальной физиологии. Инв. № 44-Б/12. НИИ КП».

Внутри же, в мягких ложементах, лежала наша суперсовременная «начинка»: плата генератора в парафиновой «рубашке», набор ампул с катализатором, свернутые в рулон ЭЭГ-электроды на тканевой основе, и стрелочный «вольтметр» с зелёным сектором «НОРМА» и красным «ПЕРЕГРУЗКА». Я торжественно закрыл крышку — работа сделана!

— Тест? — спросил Лёва, вытирая вспотевшие ладони о ветошь.

— Тест! — Согласно кивнул я.

[1] МБМ — металлобумажный малогабаритный.

[2] Лантаноиды — это семейство из 15 химических элементов-металлов (атомные номера 57–71, от лантана до лютеция). Из-за схожих химических свойств, обусловленных строением электронных оболочек, и редкости в земной коре их часто называют редкоземельными элементами.

[3] Хелатный магний — это самая современная и эффективная форма магния, в которой ионы минерала соединены («в клешне») с аминокислотами. В отличие от простых солей (оксида или сульфата), такая структура воспринимается организмом как органическое соединение, что обеспечивает его ключевые преимущества. Биодоступность и легкоусваиваемость хелатов достигает 90%, тогда как у дешевого оксида магния она составляет всего около 4–5%.