— Здоровья? Хм… — Брежнев чуть заметно прищурился. — Здоровья… — повторил он задумчиво. — Здоровье для таких стариков, как я, главное богатство… — Генсек пристально посмотрел на меня.

— Да какой вы старик, Леонид Ильич? — подал голос Андропов, усевшийся по правую руку от вождя.

— Вижу, майор, ты что-то принёс, — с узнаваемой хрипотцой и знакомым мне по детским воспоминаниям южнорусским акцентом[1], произнёс Леонид Ильич. Пока еще его речь не окончательно превратилась в «сосиски сраные», но до маразматического шамкающего старика оставалось совсем немного. — Покажешь?

— Так точно, Леонид Ильич! — ответил я, открывая кейс, который предварительно взгромоздил на стол перед первым лицом государства.

Внутри, в прозрачных контейнерах, лежали образцы. Один — серый, безжизненный лоскут бычьего сердца. Второй — розовый, упругий, слегка подрагивающий под воздействием слабых разрядов тока от портативного стимулятора, работающего на батарейках.

Я вынул контейнеры из кейса и поставил напротив Генерального секретаря не дрогнувшими руками. Что ж, процесс пошёл! Леонид Ильич нацепил на нос широкие прямоугольные очки в массивной темно-коричневой оправе. Я заметил, что линзы его очков имеют легкую, едва заметную коричневато-дымчатую тонировку. Такие очки были большой редкостью и дефицитом для обычного человека в 1979 году. Но не для генсека, конечно.

«Владимир, — подала голос Лана, — Визуальное сканирование биометрических показателей объекта „Брежнев“: выявлены признаки хронической интоксикации барбитуратами. Отеки конечностей, замедленная реакция зрачков, существенный тремор рук. Вероятность ятрогенного[2] воздействия — 85%!»

Я сморгнул, убирая развёрнутый интерфейс из поля зрения. В «Ветви Бета» Яковлев сумел это исправить. А вместе мы справимся еще быстрее!

— И это… работает? — тихо спросил Брежнев, разглядывая розовый образец.

— Работает, Леонид Ильич, — ответил я, поднимаясь на ноги. — Взгляните на меня — три дня назад я не мог ходить…

— Да, кстати, — Брежнев медленно перевёл взгляд с контейнера на меня, — Юрий Владимирович докладывал о том досадном происшествии — автомобильной аварии, в которой вы едва не погибли. И очень сомневался, что вы вообще будете в состоянии со мной встречаться… Эта авария действительно имела место? И её последствия были настолько серьёзными? Либо Юрий Владимирович всё сильно преувеличил?

— Никак нет, Леонид Ильич, — ответил вместо меня Яковлев, вынув из своей папки… мою медицинскую карту — я успел прочитать на обложке «Центральный госпиталь ГКБ СССР» и свою фамилию, — Юрий Владимирович не преувеличивал.

Генерал-майор положил перед Брежневым большую «тетрадку» с моей историей болезни.

— Что это? — Брежнев с интересом подвинул тетрадку к себе.

— Личная медкарта майора Гордеева, — ответил Эдуард Николаевич. А он, оказывается, отменно подготовился к этому возможному вопросу. А Андропов, оказывается, не верил в мою дееспособность…

Леонид Ильич медленно раскрыл медицинскую карту. Его пальцы, слегка подрагивая, перелистнули несколько листов с печатями, штампами и размашистыми врачебными подписями, пока не остановились на сводном заключении врачей. Он склонил голову над документом, неторопливо водя взглядом по строчкам. В кабинете повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем тех самых «рогатых» часов в углу.

— Закрытая черепно-мозговая травма… — прочитал он вслух, не отрывая взгляда от бумаги. — Ушиб мягких тканей головы. Сотрясение головного мозга… Гематома в левой височной области… Трёхдневная кома… — Брежнев поднял на меня глаза и покачал головой. — Не слабо тебя приложило, товарищ майор…

Я молча кивнул. Генсек вновь уткнулся в «тетрадку» с медзаключением.

— Травмы опорно-двигательного аппарата… — продолжил он, и его голос стал чуть тяжелее. — Множественные переломы рёбер со смещением костных фрагментов в трёх местах. Перелом левой руки. Гипс. Ушибы и повреждения мягких тканей спины и конечностей… Он нахмурился, вновь взглянув на меня такого свежего и бодрого, словно пупырчатый зеленый огурчик. Его густые брови под тяжёлыми веками сдвинулись — ну, не клеилось описание в медкарте с моим внешним видом. Вот нисколечко не клеилось. — И всё это прошло… за несколько дней?

— Так точно, товарищ Генеральный секретарь! — бодро отрапортовал я, вскочив на ноги. — Могу хоть сейчас вприсядку…

— Не перегибайте, товарищ майор! — желчно одёрнул меня Андропов. — Не надо паясничать — вспомните, где вы находитесь, и кто перед вами!

— Оставь, Юрий Владимирович! — осадил Андропова Леонид Ильич. — Гениальные учёные они все немного… — Брежнев покрутил пальцами в воздухе.

— С придурью… — недовольно буркнул Андропов.

— Не от мира сего, — сгладил «острый угол» Генеральный секретарь. Его взгляд снова скользнул по тексту медицинской карты. — Внутренние повреждения… — прочитал он. — Внутреннее кровотечение. Обширные гематомы и экхимозы на лице и теле… И последнее: неврологические и метаболические последствия: ретроградная амнезия. Частичная потеря памяти. Как защитная реакция ЦНС и следствие повреждения гиппокампа… — Генсек медленно закрыл папку, но не убрал её, а лишь положил ладонь на обложку.

Он снял очки и потер переносицу. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на восхищение, смешанное с глубоким недоверием.

— Юра, — он снова обратился к Андропову, не поворачивая головы, — ты это слышал? Парень с таким шикарным «букетом»: переломы со смещением, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая, амнезия… стоит перед нами, как ни в чем не бывало, и улыбается. Ни синячка, ни царапинки! Еще и вприсядку нам сбацать хочет. — Он снова надел очки и постучал указательным пальцем по моей медицинской карте. — И всё это за несколько дней? — Брежнев опять полез в мою медкарту.

— Всё это требует тщательной проверки, Леонид Ильич! — продолжал гнуть свою линию Андропов. — Возможно, всё это чистейшей воды шарлатанство…

— Да что ты? — хохотнул Брежнев. — У них вон, даже мёртвая отрезанная голова со следствием сотрудничала… Кстати, ты товарищей к заслуженным наградам представил за спасение детей, как я просил?

— Простите, Леонид Ильич, — слегка поморщился председатель КГБ СССР, — замотался, не успел еще.

— Так ты не забудь, Юрий Владимирович! — наставительно произнёс генсек. — Героев нужно награждать… О, нашел! — Брежнев ткнул пальцем в запись медкарты. — Вышел из комы тринадцатого сентября. А сегодня?

— Двадцатое, Леонид Ильич, — подсказал Яковлев.

— Значит, за неделю полностью восстановился и переломы залечил?

— Это еще проверить нужно… — Опять влез Андропов.

— А мы и снимки захватили, — тут же полез в папочку Эдуард Николаевич. — Так сказать «до» и «после».

— Не надо, — отмахнулся генсек. — И как же вам это удалось, товарищ Гордеев? На первый взгляд настоящая магия, не иначе!

— Это не магия, Леонид Ильич, — мотнул я головой, — это биохимия и резонансная стимуляция собственных регенеративных ресурсов организма.

Брежнев кивнул, но взгляд его всё ещё оставался напряжённым. Ему очень хотелось верить в чудо, но он был весьма прагматичным человеком. Я с трудом сдерживал дыхание. Вот он, момент истины, если мы сейчас сумеем «продавить» вождя, вся страна, возможно, покатится по новым рельсам.

— Леонид Ильич, технология готова к масштабированию. Но потребуются ресурсы, дополнительные испытания. Нужно современное оборудование, изолированные палаты, добровольцы для обкатки технологии… Ведь на мне всё, так сказать, «на живую нитку» испытывалось. Но я могу ручаться, что, имея всё необходимое, результат будет! И будет в ближайшее время!

В глазах Генерального секретаря вспыхнул едва заметный «огонёк». Вот только чего? Надежды? Интереса?

— Ну, что ж… — произнёс он, тяжело откидываясь на спинку кресла. — Если у тебя получится всё, как ты тут красиво расписал… то я призна̀ю, что ты, майор, действительно кудесник. Вам будет выделено всё необходимое… Но и спрос будет серьёзный! Так что смотри, кудесник, не подведи!

— Не подведу, Леонид Ильич! — с чувством произнёс я, подскочив со своего места.

Яковлев тоже с облегчением выдохнул, будто с его плеч сняли неподъёмную бетонную плиту. Первый этап схватки с неведомым врагом выигран. Мы сумели-таки склонить генерального секретаря на свою сторону.

— Леонид Ильич, — вдруг произнёс Андропов. Его голос был тихим, вкрадчивым, но в кабинете словно повеяло ледяным ветром, — остался один вопрос — безопасность. Проект необходимо засекретить. Гриф «Особой важности».

— Согласен с тобой, Юрий Владимирович, — не стал спорить с председателем КГБ Брежнев. — Тут уже твоя епархия.

— Если проект столь важен для страны, лаборатория НИИ внешней разведки должна находиться под постоянным контролем. Я вообще предлагаю перевести научную группу товарища Гордеева на время исследований «на почтовый ящик»[3], да еще и под личную охрану «девятки».

Я почувствовал, как напрягся Яковлев — это был подлый удар со стороны нашего непосредственного начальства. Да и вообще переезд мог негативно сказаться на результатах исследований — ведь надо было перевезти уже имеющееся оборудование, нарушить стерильность среды, потерять контроль над препаратом… И это всё без учета возможностей нашего неизвестного противника, который своего шанса тоже не упустит.

«Владимир, — шепнула мне „на ухо“ Лана, — косвенный анализ мотивации объекта „Андропов“: тщательно скрываемый интерес. Продление жизни текущего лидера может отсрочить желаемую объектом смену власти. Вероятность саботажа через бюрократические методы — 70%».

Я тоже это понял — Андропов не хотел, чтобы проект провалился — состояние здоровья самого шефа КГБ оставляло желать лучшего — диабет и давление мучали его постоянно. Проблемы с почками, как я помнил, вылезут у него лишь в начале восьмидесятых. Он явно желал, чтобы у нас всё получилось, но и не хотел, чтобы Брежнев слишком уж окреп. Он хотел держать весь процесс под контролем и воспользоваться его результатами, когда будет нужно ему самому.

— Товарищ Генеральный секретарь, — поспешно вмешался я, стараясь говорить максимально уважительно. — Перевод лаборатории в другое место абсолютно невозможен!

Андропов медленно повернул голову ко мне. Его взгляд сквозь мощные линзы очков стал совершенно ледяным.

— Это почему же? — уставился на меня Брежнев.

— Оборудование отключат, питательные среды для выращивания и испытания — погибнут! — волнуясь, ответил я. — Всё это требует специфических условий… Мы не сможем развернуть полноценный комплекс в новых условиях за короткое время! Нам опять придётся начинать всё сначала!

Яковлев подхватил мою мысль, словно эстафетную палочку.

— Полностью согласен с Родионом Константиновичем, Леонид Ильич. Лаборатория в нашем НИИ оборудована специально под нужды отдела экспериментальной биофизики, исследования подобной направленности в котором идут уже не первый год. Любое перемещение — это риск! А мы не можем позволить себе ни малейшую ошибку.

Брежнев, сложив губы трубочкой, задумчиво посмотрел на Андропова, потом на меня.

— Что скажешь, Юрий Владимирович?

Андропов, дернув уголком рта, нехотя согласился с моими доводами:

— Это разумно, но! Охрана должна быть усиленной. Сотрудники лаборатории — под постоянным контролем! Все контакты с внешним миром — только по согласованию со мной…

— А ты не перебираешь палку, Юрий Владимирович? — перебив Андропова, укоризненно покачал головой Брежнев. — Времена сталинских шарашек почили еще при Никите. Так-то у людей и семьи, и личная жизнь имеется. Но повышенную охрану на время исследований — оставь. И секретность… Вот Эдуард Николаевич пусть всем этим и займётся, раз уж воспитал таких головастых сотрудников.

— Хорошо, Леонид Ильич, — пусть и с недовольным видом, но произнёс Андропов, — пусть остаются в НИИ.

— Ну, вот и договорились, товарищи мои дорогие, — довольно произнёс генсек. — Можете быть свободны. А от вас, товарищи учёные, жду смету со списоком оборудования и всего необходимого для наискорейшего выполнения поставленной задачи!

— Леонид Ильич, а как же доклад? — удивленно спросил Яковлев. — Товарищ Гордеев к нему готовился…

— Что готовился — похвально, — кивнул генсек, — отдайте его Цуканову… В общем, товарищи, вы идите… А вот нашего кудесника я попрошу остаться.

— Есть, товарищ Генеральный секретарь! — ответил Яковлев, направляясь к двери. — Родион Константинович, я вас у машины подожду.

— Подожди-подожди — я его ненадолго задержу, — по-отечески улыбнулся Леонид Ильич. — До скорого!

— До свидания, Леонид Ильич! — И генерал-майор вышел из кабинета Брежнева.

— Юрий Владимирович, — обратился генсек к так и не покинувшему кабинет шефу КГБ, — вы тоже свободны!

— До свидания, Леонид Ильич! — пытаясь скрыть недовольство за фальшивой улыбкой произнёс Андропов, выходя за дверь.

Когда тяжелая дубовая створка закрылась за ним с характерным щелчком, в кабинете воцарилась тишина, которую теперь нарушало только мерное тиканье «рогатых» часов. Леонид Ильич медленно выдохнул, тяжело поднялся на ноги и перебрался на одно из удобных и мягких кресел возле камина. Расслабленно откинувшись на спинку, он жестом указал мне на свободное кресло.

— Присаживайся, Родион Константинович. Хочу, как говорится, потолковать с тобой «без протокола». Чай будешь? Или кофе?

Я сел рядом с Генеральным секретарём, стараясь не выдавать охватившее меня волнение. Зачем он решил поговорить со мной без лишних глаз? Что хочет услышать?

Лана мгновенно отозвалась в голове:

«Есть предположение, что объект „Брежнев“ демонстрирует вам признаки своего расположения. По косвенным признакам его когнитивные функции в норме. Возможен очень откровенный диалог».

— Если можно, чай, Леонид Ильич. Спасибо!

Генсек нажал незаметную кнопку, вмонтированную в небольшой резной столик, стоявший между креслами. В дверях почти мгновенно возникла фигура Цуканова.

— Георгий Эммануилович, распорядись насчёт чая.

— Хорошо, Леонид Ильич! — И дверь снова закрылась.

Брежнев посмотрел на меня, и в его взгляде появилось что-то новое — усталость пожилого человека, несущего на своих плечах неподъёмный груз, сбросить который он не может по целому ряду причин. И дальнейший разговор с Брежневым показал, что я оказался прав в своих предположениях.

— Знаешь, Родион… — начал генсек, глядя куда-то в сторону, мимо меня. — Мне семьдесят один год. И я — старая развалина. Хотя некоторые ушлые врачи утверждают обратное: мол, давление стабильное, сердце работает без перебоев, анализы более-менее сносные. Но я же не идиот! Хотя голова временами гудит. Память иногда… проваливается. Как в плотный туман. И хочешь в нём что-то сыскать, да не можешь…

Он замолчал, подбирая слова. Я же молчал, давая ему выговориться.

— Тяжело мне работать, Родион… Здоровье ни к чёрту, что бы там мне ни говорили! Я уже несколько раз поднимал вопрос о своей отставке на Политбюро. Однако товарищи, тот же Юрий Владимирович, постоянно отговаривают меня от этого шага. Говорят, что мой уход вызовет нестабильность в стране и борьбу за власть внутри партии… Я так и помру в кресле Генерального секретаря ЦК КПСС, и вынесут меня из этого кабинета вперёд ногами. Понимаешь, о чём я?

— Кажется, понимаю, Леонид Ильич, — кивнул я. — И считаю точно так же…

[1] Родом из Днепропетровской области, Брежнев на протяжении всей жизни сохранял характерное мягкое, южнорусское произношение. Он отчетливо «гэкал» (произносил звук «г» как фрикативный), что особенно бросалось в глаза на фоне рафинированной московской дикторской речи. Также ему было свойственно легкое смягчение согласных перед гласными.

[2] Заболевания и состояния ятрогенного характера — это патологические процессы, возникшие в результате медицинского вмешательства, действий (или бездействия) врачей, а не основного заболевания. Это нежелательные последствия лечения, диагностики, профилактики, включая физические травмы, побочные эффекты лекарств или психологические расстройства.

[3] В СССР закрытые научные и военные города официально назывались «почтовыми ящиками» (из-за секретности предприятий, к которым они привязывались) или просто «закрытыми городами». Позже, уже после распада СССР в 1992 году, для них ввели официальный юридический термин — ЗАТО (закрытые административно-территориальные образования).