Когда все формальности были соблюдены и шлагбаум, перегораживающий проезд, пошел вверх, Николай плавно нажал на газ, и наш боевой драндулет въехал на территорию Кремля. После бешеной гонки с ревом двигателя и стрельбой, здесь царила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным рокотом движка нашего потрёпанного грузовичка.

Марат и Николай на своей «Волге» держались чуть позади, не отставая ни на метр. Их машина шла бесшумно, в контрасте с нашим тарахтящим монстром. Мы неторопливо покатились по Боровицкой улице, надеясь, что уж на территории Кремля-то никаких диверсантов за нами не увяжется. Слева за деревьями мелькнуло массивное здание Оружейной палаты, справа открылся вид на склон Боровицкого холма, всё еще утопающего в летней зелени.

Грузовик «чихнул» и чуть затроил, но, к счастью, не заглох. Дорога повернула вдоль южного фасада Большого Кремлевского Дворца. Его белоснежные стены проплывали мимо, словно декорации к какому-нибудь художественному фильму о величии нашей страны — здесь ещё не выветрился дух советской мощи, а о грядущих потрясениях не знала ни одна живая душа.

Хотя наши враги уже над этим плотно работали — и у них, как мне было известно из моего будущего, всё получалось. И мне придётся постараться, чтобы на этот раз вся история Союза пошла по другому пути. Пусть даже мы придём не к «ветви Бета», которая получилась слишком уж идеальной, но к чему-то подобному надо обязательно прийти.

Обогнув дворец, мы проехали мимо Благовещенского собора — его золотые купола ярко блестели на солнце. Справа остались Архангельский собор и величественная Колокольня Ивана Великого. Слева мелькнул Патриарший дворец с церковью Двенадцати апостолов. Казалось, само время здесь застыло, и только наш тарахтящий ГАЗ-53 напоминал о реальности текущей эпохи.

Маршрут продолжился через Ивановскую площадь. Я взглянул налево — там возвышалось здание Президиума Верховного Совета, которого в моем времени уже не существовало — снесли в начале двухтысячных. Вид этого здания, как, собственно, и всё, что меня окружало, вызвало у меня странное чувство — словно я смотрел на динозавра, неожиданно воскресшего из небытия.

Проехав Ивановскую площадь, автомобиль выехал к Сенатской площади. Слева остался фасад Арсенала, а прямо перед нами возникло здание Сената. Или, как говорили сейчас — «бывшее здание Сената». Кирпичные стены, желтые колонны, треугольный фронтон. Именно здесь сейчас располагался Совет Министров СССР, и именно здесь принимались решения, влияющие на судьбы миллионов.

Николай остановил машину неподалёку от подъезда, и только тогда Яковлев глубоко и с облегчением выдохнул:

— Приехали!

Тишина навалилась мгновенно, как только Николай заглушил мотор. Даже в ушах звенело. Генерал-майор первым выбрался из кабины, поправил китель, стряхнув с него несуществующую пыль. Ступив на площадь, Эдуард Николаевич мгновенно преобразился, как будто не было сегодня никакой погони со стрельбой, и мы вместе с ним приехали на его персональной «Волге», а не на тарахтящем и пускающем клубы сизого дыма грузовике.

Я последовал за ним, тоже стараясь выглядеть невозмутимо, но всё равно почувствовал, как сердце начинает биться всё чаще и чаще. Ведь впереди была встреча, которая должна была изменить если не всё, то очень многое. И я был готов.

«Владимир, — прозвучал в моей голове голос Ланы, — фиксирую повышенный уровень адреналина».

«Я в курсе, Лана, — мысленно ответил я, крепче сжимая кейс с образцами, — можешь чего-нибудь „подкрутить“ для спокойствия?»

«Сейчас попробую…»

Мы оставили грузовик на Сенатской площади и пошли дальше пешком. Краем глаза я заметил подкатившую к грузовику «Волгу» оперативников Красильникова. Марат и Николай уже вышли из машины и о чём-то переговаривались с водителем грузовика.

— Родион, ты как? — В голосе Яковлева прозвучала настоящая тревога. — После всего, что с тобой случилось за последние дни… А сейчас ещё эта погоня… Сумеешь сосредоточиться?

— Я в порядке, товарищ генерал-майор, — ответил я спокойно. — Не переживайте — справлюсь!

Я вполне понимал, отчего переживает Эдуард Николаевич. Ведь я, а точнее — Родион Гордеев, по сути — «яйцеголовый», ботан, научный работник, а не боевой офицер КГБ, разведчик и всё-такое-прочее. Но ведь он не мог и предположить, что в теле его сотрудника окажется кто-то другой, с совершенно другим жизненным опытом.

— Вот и здорово! — Яковлев чуть заметно кивнул. — Держишься молодцом, хотя под пулями никогда не ходил! И вот еще что, Родион… Ситуация накаляется… Я и представить не мог… КАМАЗ, идущий на таран нашей машины… «Волга» со стрелками… Это уже не одиночка. Это целая диверсионная группа, товарищ майор! Очень дерзкая — не побоялись атаковать нас прямо в центре города!

— Да еще и целого генерала КГБ, — заметил я.

— Нет, — Яковлев мотнул головой, — я здесь лишь прицепом. Ты — главная мишень! Поэтому слушай внимательно, Родя: там, — он кивнул на массивное здание Сената, — даже у стен имеются уши… — Яковлев замялся, подбирая слова, будто ступая по минному полю. — Держи язык за зубами. Не говори лишнего. А про череду нападений — вообще ни слова! Понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор! Буду осторожен!

Яковлев удовлетворенно кивнул. Дальше мы уже молча и неторопливо двигались к Сенатскому корпусу, время до встречи с Брежневым ещё оставалось. Я шагал по брусчатке Сенатской площади, а нейросеть неожиданно подсветила части здания полупрозрачными зелёными контурами.

«Обратите внимание, Владимир, — интонацией завзятого экскурсовода произнесла Лана. — Третий этаж, третье окно слева от центрального входа. Там располагался кабинет Владимира Ильича Ленина. Площадь около пятидесяти квадратных метров».

«Скромненько для вождя мирового пролетариата», — внутренне усмехнулся я, невольно подняв взгляд на указанное окно.

«На этом же этаже располагалась и его квартира, — Лана продолжала пичкать меня историческими данными, по всей видимости, с какой-то целью. — Владимир Ильич занимал четыре комнаты. Самое ценное, что было в этой квартире — библиотека на сорок тысяч томов. Книжные шкафы стояли даже в коридорах».

«Точно! — Я уже и сам, без помощи нейросети, вспомнил об этом интересном факте. — Сейчас там вообще должен находиться исторический музей».

«Официальный мемориальный музей „Кабинет и квартира В. И. Ленина в Кремле“, — подтвердила сеть, — был открыт для посетителей 17 апреля 1955 года, — Лана подсветила контуры окон квартиры вождя мирового пролетариата зеленым маркером. — Посетители могли увидеть рабочий кабинет, библиотеку, содержащую около 40 тысяч книг, а также жилые комнаты семьи Ульяновых».

Я взглянул на высокие окна третьего этажа — там, за тёмными стеклами, время словно застыло. Для миллионов советских людей это место было священным. Не таким, конечно, как Мавзолей, но точно своеобразным местом паломничества граждан со всего Советского Союза.

«Уникальность ситуации заключается в том, что музей находится в том же здании и на том же этаже, где располагаются рабочие кабинеты действующих руководителей СССР, включая самого Леонида Ильича Брежнева».

Я же вспомнил, что в моём будущем этот музей куда-то перевезли из Кремля.

«Да, — среагировав на мою мысль, выдала Лана, — Музей проработал в Сенатском дворце до мая 1994 года. В связи с масштабной реконструкцией здания под резиденцию Президента России Бориса Ельцина, музей был закрыт, а все экспонаты, включая мебель и даже паркет, были перевезены в подмосковные Ленинские Горки».

1994 год — СССР уже окончательно почил. Но ничего, не зря же меня забросило в прошлое? Огромный корабль под названием СССР еще на плаву и не пошел ко дну. И я видел, как могло быть иначе, чем в моей родной исторической ветви…

— Ты чего застыл? — окликнул меня Яковлев, выдернув из невесёлых размышлений. — Мы ж не на экскурсии.

— Просто место такое, Эдуард Николаевич… — ответил я, приоткрывая обуревающие меня чувства. — Просто дух захватывает!

— Ну, да, место особое, — согласился генерал, сбавляя шаг. — Вся история нашего государства здесь, как на ладони! Это же Кремль! Тут всё дышит историей! Кабинет и квартира Ленина на третьем этаже, кабинет Сталина на втором и квартира на первом, Хрущов обратно на третий переехал…

Я посмотрел на эти окна, подсвеченные нейросетью. Слова Яковлева странным образом продолжили «экскурсию» Ланы.

— И зачем им этажи менять? С третьего на второй, а затем обратно на третий?

Генерал усмехнулся:

— Суеверия, Родион. Дистанционирование. После смерти Сталина его кабинет на втором этаже долгое время не решались занимать. Боялись или что еще — не суть важно. При Хрущёве, правда, жить в Кремле перестали…

— А правда, что у Сталина имелся потайной ход из его кабинета? — полюбопытствовал я, вспомнив слухи из моего будущего. Кому же точно знать ответ на этот вопрос, если не генералу КГБ? — Говорят, он позволял незаметно спуститься в подземные коммуникации Кремля.

— Не знаю, — пожал плечами Эдуард Николаевич. — Это надо у «девятки»[1] спрашивать — если кто и знает, так это они.

Яковлев распахнул тяжелую дверь, и мы вошли в прохладный полумрак вестибюля Сенатского дворца. Звук наших шагов гулко отразился от высоких потолков.

— Документы, товарищи, — раздался спокойный голос дежурного офицера.

Мы с Яковлевым синхронно достали удостоверения. Офицер бегло сверил фотографии с нашими невозмутимыми «покер-фейсами». Затем тщательно обследовал мою ношу — контейнер с биоматериалом. Благо, что Яковлев заранее согласовал «демонстрационный материал» с охраной, а иначе бы нас не пустили.

— Вас проводят, товарищи! — Офицер вернул документы и отдал честь.

А мы пошли следом за крепким мужчиной в штатском, не иначе как из «девятки», к широкой парадной лестнице на третий этаж. Я чувствовал, как нарастает напряжение. Не от страха — Лана успешно поддерживала мои показатели в норме — а от самого осознания важного момента.

«Владимир, — напомнила о себе Лана, — ваш нейрохимический баланс стабилен. Вероятность успешного прохождения переговоров очень высока».

«Понял, — мысленно ответил я. — Работаем!»

Коридор третьего этажа был застелен толстыми ковровыми дорожками, глушившими наши шаги. Нас провели через несколько коридоров и постов охраны, пока, наконец, мы не остановились у высокой двери с золотой табличкой. Секретарь Брежнева, Георгий Эммануилович Цуканов, вышел нам навстречу. Сердце еще немного ускорило свой ритм.

«Владимир, — голос Ланы прозвучал мягко, почти шёпотом. — Уровень кортизола в норме. Сердцебиение учащено незначительно. Вы готовы».

«Спасибо, красавица!» — мысленно ответил я, крепче сжимая в руке ручку кейса с биоматериалом.

— Эдуард Николаевич… — Кивнул секретарь генсека Яковлеву. — Леонид Ильич ждёт. — Он перевёл взгляд на меня. — Особенно вашего… кудесника?

— Майор Гордеев, — напомнил я Цуканову. — Родион Константинович.

— Конечно, товарищ Гордеев. Прошу! — Георгий Эммануилович распахнул перед нами дверь в кабинет генерального секретаря ЦК КПСС.

Ну, мы и вошли. Мне уже доводилось бывать в этом кабинете в нашу первую встречу с Леонидом Ильичом. Правда, в тот раз все было настолько стремительно и спонтанно, что я его как следует не разглядел. Ну, не до того было, сами понимаете. А вот на этот раз я осмотрел его куда внимательнее.

Вдоль стен, облицованных высокими светлыми панелями, тянулись книжные шкафы, набитые энциклопедиями и справочной литературой. Мебель поражала своей монументальностью. Основной гарнитур был изготовлен из древесного массива серо-серебристого оттенка, благородно поблёскивавшего лаком в свете ламп с классическими абажурами.

На столе, помимо канцелярских принадлежностей и графина с водой, располагались приборы спецсвязи. В центре кабинета стоял длинный овальный стол для переговоров — именно за ним проходили малые заседания Политбюро и важные государственные приёмы.

В углу, у камина, располагалась зона для неформальных бесед: два кресла, подлокотники которых венчали резные львиные головы — символ государственной власти. Обивка мебели, как я тогда отметил, была выполнена из какой-то экзотической на вид кожи. Лана тут же любезно пояснила, что это кожа молодых слонов.

Самым узнаваемым атрибутом кабинета всё так же оставались «рогатые» часы, стоявшие в углу — тот самый характерный предмет интерьера, ставший впоследствии символом брежневской эпохи и мелькавший при жизни генсека почти на всех снимках фотохроники ТАСС.

За длинным столом сидел Леонид Ильич Брежнев, причём не во главе его. Он сидел, опустив голову на руки и, казалось, дремал. Но когда мы вошли, он поднял на нас взгляд. Его глаза казались уставшими, веки тяжёлыми и набрякшими, а лицо — помятым и отёчным. Рядом, чуть поодаль — за его спиной, маячил Андропов. Холодный и собранный, как всегда.

— Здравия желаю, товарищ Генеральный секретарь! — отрапортовал Яковлев, прикоснувшись пальцами к козырьку фуражки.

Я синхронно повторил приветствие следом за Яковлевым. Брежнев медленно кивнул, не поднимаясь.

— Садитесь, товарищи, — голос у него был хрипловатым, речь слегка невнятной, пришепётывающей.

В прошлую нашу встречу он показался мне намного бодрее.

«Что с ним?» — поинтересовался я у Ланы, хотя кое-что помнил из своего времени. Но нейросеть куда быстрее сориентируется в этой информации, почерпнутой и из моей памяти и собственных, так сказать, «запасов».

«Это последствие принятия сильнодействующих препаратов, — тут же отозвалась Лана. — В последние годы к терапии Леонида Ильича добавился пентобарбитал[2]. Сильнейший барбитурат, вызывающий быстрое привыкание. И источник этого препарата… не совпадает с официальными назначениями кремлёвских врачей».

Точно, я же читал об этом, там, в своём родном времени. В прессе, как в обычной, так и в жёлтой, а после и в Интернете циркулировали смутные слухи о том, что Брежнева специально и целенаправленно «подсадили» на Нембутал. И что-то там было еще про его личную медсестру… Как же её?

«Лана?»

«Сильнодействующие препараты поступают через медсестру Коровякову, появившуюся в окружении генсека в середине семидесятых», — оперативно сообщила нейросеть.

Коровякова-Коровякова? Что-то знакомое… И Лана услужливо выдала мне по ней полный расклад «домыслов и слухов». Нина Александровна Коровякова, родом из Москвы, импозантная сорокалетняя брюнетка, с солидным стажем медсестры. Она не первый год обслуживала многих высокопоставленных членов Политбюро, виртуозно владея искусством безболезненных уколов. Коровякова стала одной из «кремлёвских медсестёр» в 1973 году.

Симпатичная и рукастая медсестра настолько пришлась ко двору, что Леонид Ильич наотрез отказался от услуг других медицинских работников. Стал брать её с собой на отдых, в санатории, даже в заграничные поездки. По её собственным словам, она нравилась генсеку, потому что напоминала ему «фронтовую жену» Тамару Лаверченко. Сама Коровякова сексуальную связь с генсеком категорически отрицала.

«Однако, Владимир, — Лана продолжала накачивать меня информацией, — свидетельства современников рисуют иную картину. Руководитель Четвёртого Главного управления Минздрава СССР, академик Чазов, прямо указывал, что 'ловкая медицинская сестра» фактически отстранила от тела Брежнева его личного врача Родионова. Бессонницу генсека она «лечила» инъекциями пентобарбитала, от которого у Брежнева развилась стойкая зависимость. Плюс — были еще другие седативные препараты. Считается, что именно эти бесконтрольные процедуры привели к тому, что в последние годы Леонид Ильич утратил работоспособность, и он стал, как выражались недоброжелатели, «пародией на самого себя».

«Лана, а какова вероятность, что Коровякова — не просто амбициозная сиделка? — спросил я, стараясь не менять выражения лица. — Если её действительно „подослали“, чтобы сделать из вождя управляемого наркомана? Чтобы ускорить смену власти? Или она… агент врага, что преследует нас? Того самого, что методично подтачивает фундамент Советского Союза?»

«Вероятность косвенного влияния спецслужб оценивается в 68 процентов, — отозвалась сеть. — Но это — спецслужбы СССР, Владимир! В будущем её прямо называли „комитетским человеком“. Мнения о том, что Коровякова действовала по поручению Андропова, широко распространены. Якобы он не только обеспечивал ей доступ, но и использовал её для отвлечения генсека от государственных дел, подготовки почвы для собственного прихода к власти. Впрочем, есть и обратные данные: когда Коровякова начала проявлять чрезмерную самостоятельность — читать секретные документы, присутствовать на закрытых встречах, влиять на назначения — тот же Андропов, испугавшийся её влияния, инициировал её отстранение. Происхождение самих препаратов, кстати, так и осталось невыясненным».

Я украдкой скользнул взглядом за спину Брежнева, где стоял Андропов. Что же это, действительно холодный расчет ближайшего соратника? Если Коровякова действительно была его инструментом? Или, наоборот, самостоятельной фигурой, просто желающей поиметь все блага, находясь рядом с первым лицом государства?

А не могла ли она быть частью той самой диверсионной группы, что пытается устранить меня? Агент влияния, внедрённый в ближний круг вождя? А если мы еще повысим ставки, вспомнив о связях Андропова и Яковлева, но не моего начальника, а того, «архитектора перестройки»…

«Владимир, — Лана неожиданно прервала мои размышления. — Фиксирую повышение частоты сердечных сокращений. Рекомендую вернуться к протоколу встречи. Андропов внимательно наблюдает за вашей реакцией».

Я почувствовал, как искусственная модуляция Ланы мягко гасит очередной адреналиновый всплеск. Жаль только, что в голове понятнее от этого не стало — слишком все сложно, что без бутылки и не разобрать. Брежнев тем временем немного взбодрился.

— Ну, что, кудесники, — добродушно усмехнулся генсек, улыбнувшись той самой своей «фирменной» улыбкой — открытой и добродушной, — кого оживили на этот раз?

— Мы не оживляем, товарищ Брежнев, — осторожно начал я. — Восстанавливаем активность тканей и ускоряем их регенерацию. Это важно для развития медицины. И для здоровья…

[1] Девятое управление КГБ СССР (ДУ, также известно как «девятка») — структурное подразделение Комитета государственной безопасности СССР, ответственное за охрану руководителей Коммунистической партии и Правительства СССР.

[2] Пентобарбитал (известный под торговым названием Нембутал) — это лекарственное средство, относящееся к группе барбитуратов. Оно оказывает угнетающее действие на центральную нервную систему. Обладает седативным, снотворным и противосудорожным действием. Из-за высокого риска осложнений его медицинское применение в настоящее время значительно ограничено. Вещество способно вызывать быстрое привыкание и физическую зависимость. Превышение терапевтической дозы крайне опасно и может привести к летальному исходу из-за остановки дыхания.