Они пришли со мной спать! Неожиданная радость.

И эта Брошка, бесцеремонная нахалка, прямо на голову ко мне залезла, лапами потопталась и улеглась, как мягкая меховая шапка. И мне было страшно пошевелить головой: вдруг она уйдёт.

А ещё пришла кошечка особой породы, тоненькая, узенькая, горбоносая. Шёрстка у неё совсем коротенькая и гладкая, как бархат, тёмно-золотистого цвета. Прошла так мягонько, деликатно, забралась ко мне на грудь и стала со мной разговаривать. Тихонько. «Аур-р, — говорит. — У-у, аур-р… мне-е…у-у…» — и в глаза заглядывает.

Я её гладил и объяснял, что по-кошачьему понимаю ещё хуже, чем древний язык Лугоземья — и она поняла в конце концов. Вытянулась на мне стрелочкой и задремала.

А библиотечная рыжая так и не пришла. И четвёртая незнакомая кошка не пришла. Гордячки, не стали знакомиться. Но всё равно, Брошка и худенькая мне очень помогли. От них, тёплых, добрых, живых, у меня успокоились слегка нервы и в сон заклонило. Если бы не кошки, я бы промучился полночи — тоска душу жгла. Но кошки полечили.

Но на сны кошки не действовали. Сны мне снились просто жуткие, совсем меня измучили. Снилось, как мама плачет — это очень тяжело, но понятно. А остальное…

Ужасный какой-то цех снился. Вроде того, что у отца, на заводе «Роза-мотор» — где собирают двигатели моторов, металлические корпуса… только тут работяги в спецовках варили сваркой металлические гробы, собирали куски железных тел… заваривали в металлические клетки голые белые человеческие черепа… Я вздрыгнулся, Брошка убежала, но худенькая осталась. Я её к себе прижал — живая, живая, тёпленькая, живая! — и почти сразу снова задремал, тянуло в сон, как в тяжёлую воду. И увидел, будто сижу в библиотеке Шельда — или даже в нашей школьной библиотеке, но подоконник как в башне, окно стрельчатое, а за ним бегучая луна. И парень моего возраста примерно, лицо белое, не бледное, а прямо белое и полупрозрачное, как матовое стекло, глаза тёмно-вишнёвые, гладит с той стороны стекло белой полупрозрачной ладонью, смотрит так… Будто мы давным-давно знакомы и он за меня боится, жалеет… И вдруг у него из угла глаза стекает капля чёрной крови, течёт по щеке…

Очнулся — сижу в кровати, обнимаю худенькую. И она мне в шею трык-трык, трык-трык — и лапами с коготками перебирает, колется. Вокруг шикарная спальня, кровать широченная, очень удобная, окно прикрыто шторами, темно и прохладно — а я весь мокрый и трясёт меня.

Жар во мне стоит. Дар этот, проклятье моё. Наполняет целиком. И из-за этого Дара я всё понимаю, слишком хорошо как-то понимаю, как сны понимать не полагается.

Что парень этот, которого я видел в окне, давным-давно умер.

И что он вроде предупредить меня пытается, мёртвый. То ли предостеречь, то ли что. И хоть он нежить из-за Межи и адская тварь, почему-то не злой.

Или прикидывается, что не злой. Но вообще-то мне раньше нежить не снилась так, что это почти не сон. Будто ад пытается выйти на связь. И я от этого так устал, будто не спал, а воз кирпичей разгрузил.

Я в обнимку с кошкой подошёл к окну и шторы раздвинул. Уже раннее утро брезжило, холодное, сырое, неуютное… но всё равно… красота! Спальня выходит прямо на руины стены, а дальше заросший парк. Так красиво, при всём осеннем неуюте, что сердце щемит.

Вот смотри: тебе эта красота — за то, что тебя будут учить на инквизитора. И за то, что тебе воевать с адом. Учиться не впадать в панику и истерику, а вот это всё понимать и различать. Разбираться даже во сне, кто это пытается до тебя достучаться. Либо он тебе незнакомый друг и помочь хочет, либо адская тварь и приготовил ловушку. И вот у тебя учебник с защитой: кто это был, голодный дух? Или вампир? Или просто призрак? Какая от него полагается роза или звезда?

Мёртвого я видел только один раз в жизни, с год назад. Тяжёлая история, на самом деле. Какого-то жалкого и несчастного деда, явного пропойцу, ещё и хромого калеку, на нашей улице сбил мотор — и пока ждали карету скорой помощи, пока жандармы расспрашивали трясущегося водителя, я увидел, как мёртвый встал. Призрачный слабо светящийся силуэт отделился от скомканного тела и выпрямился, как не стоял при жизни. Наверное, только в молодости у него была такая стать. И я видел, как он стоял, задрав лицо, на окровавленном асфальте — и белый свет пал на него прямо с небес, а дух шагнул и растворился в этом свете.

Единственный случай, когда Дар доставил мне радость. Ну вот, увидел же я своими глазами, как Господь забрал несчастную душу в рай в неизречённом милосердии выше справедливости. Я очень сильно порадовался за бедного деда, свечу ему сходил поставить. Пусть ему на лоне Господнем будет лучше — на нашем свете ему точно было плохо.

Но это был совсем другой случай. И совсем другой мёртвый, не из кошмарного сна.

— Скажи, киса, — спросил я шёпотом, — мне ведь надо рассказать Шельду? Про парня-нежить?

— Ау-у! — сказала худенькая и ткнула меня головой в подбородок.

— Наверное, ты права, — сказал я. — Не буду говорить пока. Надо учиться разбираться самому. Не хватать взрослых за рукава. У него и так хлопот полон рот.

Я никому ничего не сказал.

Вставало семейство Шельда поздно. Я уже успел здорово проголодаться, я к тому времени, когда моя новая семья собралась в столовой, обычно уже на втором уроке сидел. А в замке с раннего утра что-то делала только прислуга.

Как тени. Не видно и не слышно.

Тётя Ириса совсем не такая. Когда она прибирается или гремит посудой в кухне — об этом в курсе все обитатели квартиры. И о её мнении по самым разным вопросам, от политики до воспитания детей — тоже все в курсе. И меня она норовила поймать и воспитывать при каждом удобном случае. А тут…

Горничная скользнула со стопкой одежды. И замерла, увидев, что я уже не сплю, а книжку читаю.

— Бельё мессира.

Не глядя. Тихо.

— Спасибо, — сказал я. — Положите сюда, пожалуйста.

Положила и выскользнула бесшумно.

Вчера, за ужином — тени. Сегодня утром те, кто убирает дом — тени. Никто не смотрит, никто не пытается разговаривать. Такие тихие, что в этом есть жуть какая-то.

Вот и на завтрак меня позвал этот… мажордом или кто он тут.

— Завтрак, мессир.

Тихо. В полупоклоне таком. Ни единого лишнего звука.

Они же совершенно обыкновенные люди! Ничего такого особенного я от них не чувствую. Что ж они так себя ведут, будто сами призраки? Это этикет такой? Или они боятся? Или что?

Нет, вообще, конечно, страшно. В чём-то. Всё-таки Пёс Господень, высшая власть, дальше уже Иерарх и сам Господь. Мне-то тоже бывает… страшновато. Но не до такой степени, чтобы вот так… Или им до такой?

Или они просто боятся место потерять, а я себе навыдумывал всякой чуши. Им же тут, наверное, платят как инженерам или чиновникам высокого уровня. И любой будет держаться за такую работу: всё-таки, не камень рубить на морозе, спокойно, уютно и жалованье отличное.

Эти размышления меня настолько успокоили, что я уже совершенно без всякого мандража пришёл в столовую. С худенькой. И сёстры меня немедленно обхихикали.

— Валиен и Ласочка — дружба навек, — выдала Рафка. — Ну всё, папа, теперь Ласка будет к Валиену ходить спать.

Шельд чуть улыбнулся и леди Лирма — тоже.

— К отцу зато приходит Рыжая, — сказала Лекса. — И больше никого не любит.

— Это правда, — сказал я. — Даже здороваться со мной не стала. Ужасно гордая и важная леди.

— А Пушинка, вероятно, отправилась в опасные странствия по чердаку, — сказала леди Лирма. — Я не видела её со вчерашнего дня. Если появится к обеду пыльная, то, видимо, снова охотилась на голубей в сторожевой башне.

— О да, — сказала Рафка. — Мышей в погребе ловить её светлости низко!

Они вроде совершенно непринуждённо болтали о кошках, как будто всё было очень хорошо. Но Шельд мне показался всё-таки встревоженным, мрачным и напряжённым, и я не глазами это видел. Глазами он сидел и пил кавойе без сливок и без сахара, с этой ашурийской пряностью, которая стоит аж десятку за пакетик — острый, горько-сладкий запах.

А вот с точки зрения моего Дара, ему было не по себе. Он наблюдал — и что-то его грызло.

И мне из-за этого толком не завтракалось, хотя подавали воздушные оладьи с ореховым сиропом. В другое время я бы мог их целую кучу слопать.

Шельд высказался, когда уже все доели.

— Сегодня, — сказал он, — придёт мессир Хэтрик, поэтому вам никуда не нужно, девочки. Он поможет тебе отработать формулы призыва малой стражи, Лекса… и Валиена посмотрит.

Это «посмотрит» мне не понравилось до приступа паники. Обычно так говорят про человека, который может решить сделать с тобой что-то предельно неприятное. «Дети, сегодня в школу приедет дантист и вас посмотрит» — и напишет маме записку, что мне надо лечить зуб. Лучше сразу застрелите.

Тем более что сёстры тоже как-то без энтузиазма встретили эту новость. Похоже, мессир Хэтрик, кто бы он ни был, их особенно не восхищал.

— Идите в лабораторию, — сказал Шельд. — Заодно Валиену её покажете. Мессир Хэтрик придёт… — взглянул на шикарный хронометр на золотом браслете, — через четверть часа. Зайдёт ко мне и поднимется туда.

Ну и всё. Он ушёл, леди Лирма улыбнулась, сказала, что к обеду будет что-то вкусненькое, и ушла. А я остался с сёстрами, у которых случилось неважное настроение.

— Ну во-от, — затянула Рафка. — Этот Хэ-этрик… «С одной стороны, с другой стороны…», а потом каждый раз папе говорит: «Девочка безнадёжная»!

— Ну так он эксперт, — фыркнула Лекса. — Ясно, что теперь отец хочет хвастнуть драгоценным Даром Валиена. Так и каждый бы на его месте! Он просто за нас боится, понимаешь? А если впрямь война, а вот случись что-то с отцом — и что с нами будет? На завод работать пойдём, куда-нибудь в военную алхимию — десять лет и морды нет, да?

— Фу-у! — тут же выдала Рафка. — С чего бы?

— С того, что в доме должен быть мужчина. В идеале — чтобы мог передать Дар по наследству, — договаривала Лекса, уже поднимаясь по лестнице. — Вот маме повезло, она вышла замуж за папу. А если бы её не взял одарённый, и хороший дом бы не помог.

— Так женщине нужен не брат, а муж! — хихикнула Рафка. — Нас возьмут, мы кр-расавицы!

То есть они болтали о глупостях, но о каких-то особенно тревожных глупостях. И на верхней площадке лестницы меня вдруг накрыла дичайшая паника. Я вообще не помню, чтобы когда-то чувствовал такой жаркий ужас. Всё внутри меня орало благим матом: туда нельзя! Нельзя туда! Жгло изнутри, горело!

Но как же нельзя, когда надо?

— Ты чего? — спросила Рафка. — Заходи, что ты встал.

Я вдохнул, попытался взять себя в руки, зажмурился — и шагнул за дверь. И стало ещё хуже, совсем паршиво. Я не мог себя заставить открыть глаза. Мне было даже не как курице на кухне — мне было, наверное, как телёнку на бойне!

Меня окружала сплошная смерть, старая, грязная, злая смерть.

Не как на кладбище — там… покой… следы всякого, что уже давно отболело и ушло в небеса. А… я даже не знаю, с чем сравнить. Я такого вообще никогда не чувствовал.

— Очнись, Валиен, — ласково сказала Лекса. — Что с тобой?

Что со мной… я видел молодого мужчину, голого, примотанного к бетонной свае колючей проволокой — и его жгут факелами, тыкают капающим огнём, страшные ожоги… кричит он так… ад…

— Просто глаза открой, — сказала Рафка.

Я открыл — и увидел его голову.

На обычном лабораторном стеллаже, металлическом и стеклянном, среди всякой алхимической посуды, реторт каких-то, пустых колб и колб, в которых было что-то под залитыми сургучом пробками, на подставке из чёрного тусклого дерева лежала высушенная голова мертвеца в сморщенной потемневшей коже. Глаза высохли в глазницах, а волосы уцелели. Опалённые с одной стороны.

И особый кошмар — что его самого, мёртвого, я тоже смутно, но чувствовал. Будто он всё ещё где-то горел — и от головы тянуло страшным теплом.

— Кто это? — спросил я сипло. Еле выговорил.

— Да не знаю, — очень легко сказала Рафка. — Мы не проходили ещё.

— Это для каких-то сложных обрядов, — сказала Лекса. — Тебя, наверное, будут учить, а нас — вряд ли. Мы же без Дара.

Для обрядов, подумал я. Ничего себе обряды.

Но я уже немного опомнился. Продышался немного, взгляд сфокусировался — и стало можно думать.

Вообще-то я алхимические лаборатории видел же. Даже у нас в школе была кое-какая, хоть и не слишком современная и шикарная. И я понимаю, что такое эти стекляшки, ёмкости с разными веществами, спиртовки и горелки для нагревания, всякие сложные штуки для выпаривания, для конденсации… И вот оно всё, оборудование для алхимических опытов.

Только это же не алхимическая лаборатория.

Потому что чертежи на пергаменте, висящие на стенах — это никакая не алхимия, это оккультная геометрия, как я сейчас понимаю. И от этого пергамента тоже… тянет… не так сильно, как от книги, но тоже человеческая кожа. Хоть не убивали для этого живых людей… но тоже мало радости. А на стеллажах — черепа, человеческие, кошачьи, крысиные, птичьи — наверное, вороньи… один — козы, по-моему. С рогами. Чёрные свечи. Ещё какая-то жуткая дрянь.

А пол — как школьная доска: матовое чёрное дерево… рисовать мелом?

— Лекса, — сказал я, — а это лаборатория для чего? Не алхимическая же.

— Алхимией мы тоже занимаемся здесь, — сказала Лекса. — Но больше — для оккультных практик, ты прав.

Вот так, да? Оккультных практик. Чернокнижия? В смысле, ведьмовства?

И этим, значит, вы занимаетесь здесь? И Шельд? Инквизитор? Пёс Господень? Вот этим?

Но спрашивать девочек — глупо. Хотя бы потому, что они относятся как-то… очень спокойно, совсем несерьёзно… Им не особенно интересно, они не углубляются и Дара у них нет. Спрашивать надо тех, кто понимает всё.

Вот тут-то я и почувствовал странное спокойствие. Безнадёжное такое. Всё равно мне деваться совершенно некуда. Мне просто придётся разбираться, вникать и как-то существовать со всем этим — с этим диким разбродом в башке.

Ладно, надо уже переставать быть ребёнком — и принять, что мир не такой, как казалось. Сложнее, страшнее… и обманывают все. И если зажмуриваться, отворачиваться, паниковать — никому этим не поможешь, даже самому себе.

— У нас просто в школе такого вообще не было, — сказал я сёстрам. — И похожего не было.

— Так простецам не положено, — сказала Рафка и хихикнула. — Они и не поймут без Дара!

Я кивнул. Это да.

И тут в лабораторию вошёл, видимо, Хэтрик.

Живописный. Лет сорока, ужасно похож на стервятника: в чёрном — и совершенно лысый череп, как костяной, глаза без цвета и острый нос, вылитый клюв. И если я думал, что страшновато смотреть на Шельда, то на Хэтрика — вообще невозможно.

Что-то в нём такое есть… когда увидел, с мысли соскочило: «тварь».

Это нехорошо и неправильно… или нет… уже не понимаю. Он, наверное, серьёзный чин при самом Иерархе, если с ним Шельд советуется. Но Дар его воспринимает как «тварь» — и всё.

Сёстры ему сказали: «Здравствуйте, мессир Хэтрик», — а он им кивнул, как учитель в классе, и уставился на меня своими белёсыми ледышками.

— Здравствуйте, — сказал я.

У него рот скривился. То ли брезгливо, то ли он улыбается так.

— Здравствуй, Валиен, — сказал он. От голоса у меня волоски на руках встали дыбом. — Неужели ты впрямь вырос в городе среди простецов… Удивительно.

— А что? — спросил я.

Вот интересно: Шельда я вчера испугался до полной паники, а Хэтрика почему-то не боялся вообще. Хотя понимал, что он по-настоящему страшный. Страшный и могущественный. Но никакого такого почтительного ужаса — только какая-то оторопь души.

— Тебе нравится в доме отца? — спросил Хэтрик.

— Многое нравится, — сказал я. Полную правду.

— Вот даже как… — Хэтрик сощурился, смотрел на меня как-то одним глазом, действительно по-птичьи. — А я подумал, что с тобой, наверное, непросто будет работать. Или ты не захочешь работать.

А я вдруг почувствовал, как изнутри снова поднимается этот жар. Растекается по венам с кровью.

— Почему не захочу, — сказал я. — Мне интересно. И важно. Отец сказал, что я пропустил много, но мне же узнать было негде. Мне нравится учиться, мессир Хэтрик.

— Забавно… — Хэтрик рассматривал меня остро и оценивающе. Я чувствовал: он хочет, чтобы я перепугался до истерики, чтоб меня с нарезки сорвало. Прямо ждёт этого. Но чем больше он ждал, тем мне становилось спокойнее. — А ты понимаешь, что тут происходит?

— Не всё и, наверное, не до конца, — сказал я. — Я же только вчера приехал. Я разберусь. Мне отец объяснит. Или сёстры.

Самое удивительное, что сёстры выглядели очень напуганными. Я так и понял, что они его побаивались и недолюбливали, но сейчас они, по-моему, видели то, что он для других приберегал, для таких, как я — и прямо запаниковали. А я подумал, что хорошо бы как-то спасти положение, и сказал:

— А вы поможете Лексе с формулами… ну вот этого… как его, Лекса? — и у меня даже хватило наглости улыбнуться.

— Призыва младших стражей, — нервно сказала Лекса. — Можно потом…

А у Хэтрика сделался такой вид, какой бывает у учителей, если они заподозрят, что класс сговорился и издевается. Такой злой и подозрительный.

Я подумал изо всех сил — если так можно сказать — что вот бы Шельд вошёл. Я подумал, что Шельд страшно чувствительный и, быть может, услышит, если позвать. И он впрямь вошёл, как раз когда Хэтрик уже почти собрался что-то сказать.

— Как дела? — спросил Шельд больше меня, чем Хэтрика.

Я и ответил:

— По-моему, хорошо. Но мессир, кажется, мной недоволен.

Хэтрик посмотрел на Шельда так, будто именно его и подозревал в какой-то изощрённой издёвке.

— Парень — белый, — сказал он. — Ты что, не знал, Ворон?

Шельд на него так взглянул… когда он злился на маму, вполовину настолько презрительно не смотрел. Предельное презрение, обращающее в ноль, изображал умело, любовно и впечатляюще.

— Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы услышать об этом очевидном факте, Хэтрик? Это единственное, что ты можешь сказать?

— А чего тогда ты ждал⁈ — возмущённо спросил Хэтрик. — Чтобы я подтвердил его очевидно сильный и странный Дар? Да какая разница, Ворон! Он же белый!

— Да хоть в малиновую полоску, — сказал Шельд насмешливо. — Я вижу, сын не впустил тебя глубоко, так? Не рвётся сходу сотрудничать и не купился на твои трюки для новичков. Очень тебе признателен, дружище. Глубоко удовлетворён. Ты ведь засвидетельствуешь в Чрезвычайном Совете то, что увидел, не так ли?

— Что твой, так сказать… гхм… найдёныш — белый?

— И одарённый. Серьёзно. Сильный. М?

Хэтрик вздохнул.

— Да, — согласился он неохотно. — Всё это есть… если Совет примет белого.

— Моего сына? — удивился Шельд. — Тебе не очевидно, что он — из моего дома?

— Очевидно. Дар… сходный. Но… Ты можешь за него поручиться?

— То, что он здесь — и есть моё ручательство, — бросил Шельд, чуть пожав плечом.

— Я не буду с ним работать, — заявил Хэтрик. — С твоими девочками буду, с парнем — нет.

— Не работай. С ним буду работать я. Пойдём в мой кабинет, Хэтрик. Ты ведь сегодня будешь в Совете? Передашь Чериллу моё прошение и бумаги сына.

— Удивительный приступ родительской любви, — хмыкнул Хэтрик. — Но пойдём, я не отказываюсь.

— У меня сын с сильным Даром, — сказал Шельд с неожиданной улыбкой. — И он тебя шуганул. Если бы не работа, я бы сегодня вечером надрался на радостях.

Хэтрик передёрнулся от отвращения, встряхнулся, как гриф. Кивнул на прощанье — сёстрам, а не мне — и выскочил за дверь. А Шельд, прежде чем уйти, взглянул так, как ещё не смотрел ни разу.

Почти тепло.