Мама меня обнимала и плакала. Папа стоял поодаль, смотрел в пол. Вообще нестерпимо.

Шельд не мешал. Наблюдал мрачно, всем видом выражал неодобрение, но не мешал. И на том спасибо.

И на меня с рюкзаком он взглянул неодобрительно. То ли потому что ему рюкзаки не нравятся, то ли потому что выглядит полупустым, то ли потому, что и этого слишком много. Непонятно, но Шельд не уточнил.

— Я дам тебе знать, когда он устроится, Рэсса, — сказал Шельд маме на прощанье. — Не суйся в его школу и ничего не бойся, я сам всё улажу… Нет, его документы не нужны. Всё равно потребуются новые.

И ничего больше не сказал. Сделал мне знак следовать за ним — и ушёл по лестнице, не оглядываясь.

Я-то оглянулся. Зря, наверное: мама плакала, а отец… отчим… даже не вышел на лестничную площадку. Будто я виноват…

Ну, наверное, в чём-то и виноват. Надо же было так некстати родиться.

Мы с Шельдом… как это странно звучит: я и Пёс Господень, мой отец! — но вот да, мы вместе вышли во двор, когда уже совсем стемнело, горели фонари, окна светились жёлтым электрическим светом, и у беседки ошивалась банда Манора. Глазели на белый мотор и обсуждали удивительное событие, ясное дело. И я им прибавил тем для разговоров — может, на месяц, а может, и больше.

Валиена из дома Тихого Снега Пёс забрал.

Ох, что будут говорить в школе… и во дворе… и в библиотеке, и в нашем приходе… А что девушки будут говорить… Я представил, как Манор и шпана громко обсуждают все эти поразительные новости, а мимо проходит Альса…

А водитель Шельда открыл дверцу мотора. И Шельд приказал:

— Садись!

Вот в другое-то время я обалдел бы от счастья! Проехаться на таком моторе! «Сполох», подумать только… Нет, в принципе-то мне случалось — у отца казённый «жучок», иногда он брал меня в поездки… в смысле, отчим… раньше… но разве можно сравнить! Тут — мощь, двигатель тихо урчит, как барс, сиденье — широченное и мягкое, прямо диван в графских апартаментах, запах такой… дорогущей кожи, духов, ещё чего-то особенного…

Я знать не знал, что когда-нибудь почувствую себя босяком каким-то, которого взяли в мотор. В конце концов дом Тихого Снега — всё-таки дворянство… но как-то странно оно выглядит на этом фоне.

А Шельд словно мои мысли услышал.

— Новые документы ты получишь в ближайшее время, — сказал он. — Моего дома. Иначе тебя не вытащить… бездна адова! Никогда не лги мне. Ложь твоей матери и тебе, и ей чуть жизни не стоила. Ладно. Ты Валиен из дома Лунных Снов.

Дом Лунных Снов. Ничего так. Какие-то райские кущи.

— Послушайте, мессир Шельд… — заикнулся я.

— Отец, — оборвал Шельд. — Привыкай. Это важно.

Я вдохнул.

— Да. Отец, — как тяжело ворочать языком! — Но ведь вы же вправду хотели меня убить, а мама хотела меня спасти.

— Рэсса сообщила мне, что ждёт ребёнка, — сказал Шельд. — При таком поразительном положении дел: я женат, она замужем, она простушка, я… скажем так, с особенностями. Несомненно, моё предложение избавить её от младенца прозвучит для тебя совершенно злодейски… если хочешь, можешь считать меня злодеем. Но она отказалась — и я не стал настаивать. Я ведь не убил тебя, Валиен, — повторил он. — Хотя многие мои… коллеги… сочли бы это естественным и закономерным. И спрашивать женщину не стали бы.

— Вы говорите «не убил», будто собирались сами…

— Если бы она сказала бы «да», я не перекладывал бы исправление своих ошибок на других людей, — сказал Шельд.

Когда человек вот таким тоном сообщает, что убил бы младенца внутри женщины — по спине дерёт мороз. И невольно думаешь: как⁈ Хирург бы мог, но он-то инквизитор…

— У Псов свои методы, — сказал Шельд. — Я постарался бы не причинить ей вреда. Но она решила иначе, повторюсь. И я счёл бесчестным отказаться от тебя, если уж… судьба ведёт.

Он вздохнул и задумался.

Я не смел соваться, но меня жгло изнутри — и Шельд снова это почувствовал.

— Дар, — сказал он странным тоном, торжественным и мрачным. — Мы ещё не в резонансе, но будем, я неплохо тебя чувствую, — и вдруг усмехнулся. — Что, вопросы буквально испепеляют, а?

— Да, — я почувствовал себя чуть смелее. — А почему вы бранили того врача и акушерку? Мама же хотела меня защитить…

— Она вообразила, что я заберу тебя, чтобы убить, — сказал Шельд. — А я не догадался. Рэсса очень неглупа, вела себя естественно… Я полагал, что рожать она будет в нашей клинике, а Рэсса дождалась опасного момента, этот её муж отвёз её в какую-то дыру, там она сунула денег законченным подонкам… если бы там нашёлся хоть один приличный человек, который решил бы выполнять закон — о тебе бы сообщили в Чрезвычайный Совет, и я немедленно узнал бы.

— И конец мне…

Шельд взглянул мне в лицо, будто хотел увидеть содержимое черепушки и мысли прочитать.

— Так. Ты считаешь, что инквизиция убивает младенцев.

— Да, — вырвалось у меня, но я тут же поправился: — В смысле, проклятых же! С клеймом! Тем более, что хвост… Все же говорят! Младенцев всегда изымают, это и не скрывается даже…

Шельд хмыкнул, довольно зло.

— Тупость стада. И так называемая доброта простецов. Ну так-то они убивали младенцев в колыбели, пока инквизиция не вмешалась. Тебя, конечно, изъяли бы — чтобы воспитывать в нормальной для тебя среде, а не среди простецов… идиотизм…

— А если бы не вы — что бы со мной стало? — спросил я. — Если бы я был чей-нибудь другой младенец с хвостом?

— Усыновила бы нормальная семья, — сказал Шельд таким тоном, будто это разумелось само собой. — Высший круг. Дети с Даром, знаешь ли, на дороге не валяются. Даже в очень хороших семьях Дар наследуется далеко не всегда. Вот ты, например — моя единственная удача. Кроме тебя у меня две дочери. Пустые.

Вот тут-то меня и заколотило.

— Мессир… отец… — еле выговорил я, — а куда мы едем?

— Домой, — резанул Шельд. — Куда ж ещё.

— Домой, где ваша жена?

— Ну да.

Мне захотелось немедленно сигануть из мотора на полном ходу. Останавливало, что Шельд бы не одобрил, а взбесить его было гораздо страшнее, чем разбиться вдребезги.

Шельд чуть усмехнулся.

— Да, мои женщины, конечно, создадут некоторые проблемы. Но я тебя уверяю, это самые малые из тех проблем, которые создала твоя мать. Тебе ведь надо как-то получать образование, как-то общаться с людьми нашего круга, как-то работать потом… Ох, бездна адова, даже думать об этом не хочется…

Выглядел безопаснее, чем раньше. Чуть-чуть придал мне храбрости.

— Вы так кошмарно бранитесь, — рискнул заметить я.

Шельд удивился:

— Кошмарно? Неужто?

— Ну… — я замялся. — Кто бездну адову разверзает словом…

И вот тут он расхохотался. Просто ржал, и хлопал себя по коленям, и слёзы вытирал. А я на него смотрел в полнейшем обалдении и не мог понять, что мне-то делать: ржать вместе с ним или прийти в ужас.

— Ох, — сказал Шельд, отсмеявшись. — Паршивы наши дела, Валиен. Совсем.

— Почему?

Он не ответил. Опустил стекло, подставил лицо холодному мокрому ветру, запаху осенней гнили. Думал. Я ему мешать не стал, но уже через несколько минут так замёрз, что меня начало мелко трясти.

И Шельд почувствовал.

В этой чувствительности Пса было что-то впрямь от чудотворцев из древних легенд. Никто из моих родителей… ну, ни мама, ни отчим, я хочу сказать — никогда не понимал меня настолько. Я же очень старался не показывать, что дико зябну — а Шельд заметил, поднял стекло и приказал водителю:

— Дилл, включи обогрев.

— Да, мессир, — подал голос водитель, который до сих пор казался глухонемой статуей, и впрямь что-то включил, какой-то рычажок на приборной панели.

И по ногам сразу подуло теплом. Фантастика! Мотор у Шельда был как из романа о будущем. Я расслабился, стал глазеть по сторонам — а по сторонам были суровые осенние леса. Мы выехали за город.

И минут через десять прибыли. Я думал: ну да, он же Пёс, ему нужно где-то отдыхать, у него, наверное, вилла… а там — замок.

Вот как в светолентах снимают! Где должны жить древние короли или, на худой конец, важные королевские сановники. Нет, понятно, дом Лунных Снов, скорее всего — ого-го, но чтобы замок прямо, в парке, ряд фонарей бусами тянется вдоль ограды, открыли кованые ворота, фары мотора осветили аллею, а в конце аллеи — оно вот, с башнями, со стрельчатыми окнами, и совсем уж яркие фонари горят у парадного входа.

В общем, электрического света — как на площади Храма.

И видно, что там раньше и крепостная стена была. Фонари освещают шикарные такие руины, заросшие кустами. Сказочное место.

Открывает двери какой-то важный мессир — уж точно не лакей, а какой-нибудь мажордом или камергер… что-то из придворной жизни, в общем. А у нас тоже ведь прислуга, тётя Ириса, которая подметает полы и готовит еду. И я думал, что у нас шикарная жизнь. Богатая. На широкую ногу.

А внутри, за дверью — празднично освещённый холл, экзотические растения, просто деревья цветущие в кадках. И по мраморной, наверное, лестнице спустилась небывалая бледная леди с волосами белыми, как снег, и глаза у неё как бледный лёд, а сама вся в чёрном шелку — как актриса из светоленты про прекрасную любовь или картинка из книги древних легенд.

У меня даже мелькнула мысль: если это правда жена Шельда, то как же он ухитрился влюбиться в маму? Мама невероятно милая, очень, очень милая, но в смысле красоты… ну, не то… если честно.

А Шельд сказал, почти весело:

— Познакомься, Крыса: наследник престола.

Я от этого «Крыса», мило обращённого к дивной леди, изрядно обалдел, если честно. А она только улыбнулась, подходя. Железного самообладания дама.

— Очаровательный мальчик. Даже похож на тебя в юности.

Очень светская. И добрая.

У Шельда — лицо как мраморное, и тёмные глаза вприщур, и вороная чёлка, и стать, как у генерала… а я тощий шкет, и уши торчат, и шевелюра какого-то непонятного колера, не вороная, а воронья. И глаза, скорее, рыжие. Вот нос у меня большой и крючковатый — и у Шельда с заметной горбинкой. Только у него смотрится, как у средневекового полководца, а у меня — будто в подворотне кулаком сломали.

— Добрый вечер, леди, — говорю. Аж в горле пересохло. — Спасибо.

— Леди Лирма, — сказал Шельд. — А твои сёстры наверху. Наблюдают за тобой, необычным и страшным носителем Дара, с безопасного расстояния.

Вроде пошутил. Леди Лирма улыбнулась, во всяком случае. В тот момент я даже думал, что — ну, могло быть и хуже. Не всем дамам нравится, что у их мужа какие-то там… безбожные и скандальные истории… и ещё что болтать будут, и соседи, и приятельницы… В общем, леди вправду очень добрая и очень светская. Могла бы и скандал учинить.

— Он не обедал, — сказал Шельд. — Можно сегодня поужинать пораньше?

Ну вот даже заботятся. Шельд точно решил, что я ему теперь сын, ему вот жаль, когда я мёрзну или сижу голодный… В общем, я думал, что всё вполне ничего. Выживу. Если, конечно, девочки меня не загрызут.

Потому что девочки — мастерицы на такие дела. Куда нашему брату…

— Познакомься с сёстрами, Валиен, — сказала леди Лирма. — Лекса, Рафка, спускайтесь, это нелюбезно.

Я очень надеялся, что девочки маленькие. Тоже не малиновый сироп, но всё-таки с маленькими легче. А они оказались… Лекса — даже старше меня, а Рафка — чуть помладше. Такие же белоснежные, как леди Лирма, и красивые! И улыбаются насмешливо. И все мои надежды как-то выжить уже на этом моменте пошли прахом.

Лекса сказала:

— Привет, счастливчик. Только не ожидай, что начну восхищаться твоими возможностями: я без геометрии ничего не ощущаю, — и хихикнула.

А с кем это вы, леди, сейчас разговаривали и на каком языке?

— Что? — говорю. Как дурак.

— Девочки, — сказала леди Лирма, — покажите Валиену его комнаты. И не стоит так на него наседать, он только что едва не попал в большую беду. Дайте ему отдышаться.

Ага, думаю. Дайте мне отдышаться, пожалуйста.

— Иди с ними, — сказал Шельд. — Успокойся, всё в порядке.

Я и пошёл.

По лестнице поднимался — ещё ничего. Но всё равно мне было как-то странно. Бросало то в жар, то в холод, на нервах, что ли. Одновременно страшно тянуло туда, наверх — и просто колотило, я почти паниковал, хотя ничего такого уж страшного вроде… И главное, совершенно непонятно, почему иду вразнос.

Роскошный, конечно, особняк. Но у директора концерна «Роза-мотор» тоже ничего себе домик, отец меня туда на Новогодье брал, и хорошенькие девушки там были, даже дочка баронессы Синеснежской — и не вёл же я себя как босяк в бальном зале…

И вдруг меня будто молния прошила. Как даст изнутри жаром! И ужасом! Ощущение чёткое: стою на мертвеце. На убитом. Аж шарахнулся — и что психанул-то, спрашивается? Паркет как паркет…

Но с языка само соскочило:

— Тут у вас что, убили кого-то?

И тут же подумал: сейчас и меня прибьют — и правы будут. Совсем не соображаю, что несу, окончательно сбрендил.

А они…

Рафка как завизжит! Восхищённо! И чмокнула меня в щёку. Думал, сейчас просто пеплом рассыплюсь. А Лекса волосы мне растрепала, рассмеялась.

— Да не смущайся, братец! Что уж теперь. Впечатление произвёл, хвалю.

А Рафка:

— Ну всё, ну я этой гадюке Унре теперь скажу пару нежных слов! Теперь-то она утрётся! — в полном восторге.

А я стою как дурак, ничего не могу понять, хоть убей — только трясёт меня и мерещатся кровавые пятна на паркете.

Лекса заметила, что я никак не очухаюсь, улыбнулась и сказала ласково:

— Ну что ты так беспокоишься, убили и убили. Домик-то с историей, ему уже больше трёхсот лет. Это ещё в Весеннюю войну тут предок поцапался с каким-то и на поединке его заколол. Не обращай внимания, тут уже давным-давно всё вычищено, духи ушли, куда им положено, только эти пятна и остались. У тебя оккультное зрение шикарное, братишка. Я только сквозь звезду со взглядом в бездну вижу, да и то слабо, а Рафка даже с геометрией не видит.

И Рафка сказала:

— Сильный прямо Дар, да, Лекса? Братцы этой Унры — вообще щенки сравнительно, да?

А у меня в голове начали появляться какие-то проблески. Дар, значит — это проклятие моё. Не что-то другое, а именно это, проклятие, хвост и чутьё на мертвецов — всё вместе. И у Шельда, значит, тоже хвост и тоже Дар.

В смысле — Пёс тоже проклятый.