С тучки на тучку, шире шаг,
Шире шаг, а не уже,
Я шагаю по облакам,
Как по весенним лужам.
С тучки на тучку, шире шаг,
Их уже тысячи сзади,
А впереди архипелаг,
Не перепрыгаешь за день…
Семён Кац
Понятно, что после такого дня домой я идти не хотел. И никуда не хотел.
Честно говоря, я не знал, что мне делать. Те предчувствия, которые меня грызли с самого начала учебного года, начали оправдываться — вот так я это понимал. Шёл из школы, где уже всё плохо, домой, где всё скоро будет совсем плохо, просто потому что совершенно не знал, куда деваться.
И погода стояла паршивая, как назло.
Красивая и добрая осень кончилась, наступало злое предзимье. Остатки листвы на деревьях висят бурыми лохмотьями, сырая серость. Прохожие поднимают воротники, надвигают на глаза шляпы, бегут быстрее. Домой, в тепло — или хоть в кондитерскую куда-нибудь или в пивную. Набиваются в трамваи битком на худой конец. Счастливцы.
Город, летом весёлый, сейчас кажется угрюмым и серым. Дома нависают мрачными громадами, тяжёлое тёмное небо лежит прямо на крышах высоток. Сквозь уличный шум слышно, как радиоточка на углу поёт ангельским голосом леди Тэллы «Господь ведёт нас к свету». Наверное, должно радовать, но не радует.
Вазоны с цветами у статуэток святых в нишах уже убрали, а бумажные гирлянды размокли и выглядят жалко. И святые мокнут и зябнут, вид у них суровый. Наверное, думают, что в храмах, где лампады, свечи и живая зелень, куда уютнее.
Ни раскрашенным уличным святым, ни бронзовым королям в такую погоду не позавидуешь.
Я остановился у памятника Эральду Страннику — не у того, что на площади Храма, конечно, и не у того, что у вокзала Роз, а у того, что на площади Благодати, в двух кварталах от нас. Мне этот памятник больше нравится: государь Эральд здесь юн, мой ровесник примерно, печален и как-то растерян. Будто не слишком хорошо представляет себе, как сражаться с адом — да и не сильно хочет. И лицо у него мокрое от дождя, и тёмно-красный кленовый лист у него на плече — как погон.
Вряд ли у него всё выходило так лихо и весело, как в героических книжках. Даже при том, что его направлял сам Господь — вряд ли. Наверное, этот памятник не очень нравится законоучителю именно потому, что вызывает такие мысли. Как-то раз законоучитель сказал, что этот памятник не слишком благой на его взгляд.
А на мой — даже очень. Намного более благой, чем тот, у Храма. Но я об этом никому не скажу. У государя Эральда были друзья, которым он мог доверять, а у меня… не факт.
Государь Эральд был благой, а я…
Тяжело жить, когда на душе грязная тайна. И людям тяжело смотреть в глаза. Наверное, поэтому я так сложно схожусь с людьми. Мама мне с детства говорила: об этом с чужими молчи, о том с чужими молчи, о таком с чужими даже не заикайся… Вот я и молчу, вот я и не заикаюсь… а вот сейчас как станет всем известно…
Будь оно всё!.. тьфу, чуть не сорвалось, прости Господи.
От Эральда я уходил с таким чувством, будто он-то был мне другом, единственным другом, может быть. В тоске… но, с другой стороны, даже стало чуть полегче. Я даже завернул в маленькую часовню около нашего дома, долго рылся в карманах, нашёл пару медяшек, оставшихся от «завтраковых денег» и поставил свечу душе Эральда.
— Спасибо, — сказал я шёпотом, — благой государь. Мне немного полегчало.
Наставник даже взглянул на меня одобрительно. Вот, мол, правильный школяр, вместо того, чтоб по улицам шляться и норовить выпить пива со шпаной, свечки благому государю ставит. И тут же как-то чуть посуровел лицом: а почему, мол, Эральду, а не за здравие нашему благому государю Кеннету, долгих ему лет?
А на вторую свечу у меня денег нет.
И желания особо нет, не знаю, почему.
Поэтому пришлось быстренько смыться в очень странном состоянии духа. Далёком от благодати — но всё равно стало чуть легче.
И идти домой появилась решимость. Будь что будет.
Я входил в наш двор и думал, что уже ко всему морально готов — но оказалось, что ничего подобного. Потому что увидеть такое вообще никак не ожидал, даже не предполагал, аж оступился.
Двор у нас красивый, заросший деревьями, как парк. Дома времён государя Майгла, в вензелях с Оком Господним, в лепнине, с широкими окнами — двор и дома для приличных людей. В старом городе уютнее, чем в новом: там всё высокое, строгое и суровое, деревья ещё не успели разрастись, кусты стригут по линейке. И ещё в новом даже во дворах слышен уличный шум. А у нас тихо: входишь во двор — не слышно ни трамвайных звонков, ни гула моторов. Мне больше нравятся старые кварталы, я люблю тишину и свободу — и наш заросший двор, и всю эту сентиментальность с вензелями и крылатыми головками, устаревшую, но трогательную… Только как бы наше жилище ни выглядело прилично, даже в чём-то роскошно — всё равно невероятно увидеть в нашем дворе такой мотор.
Этот сияющий хромом и лаком «сполох-мотор», мощный двигатель, корпус в старинном стиле, цвета сливок, с Оком на решётке радиатора и никелированной фигуркой лежащей собаки на капоте. Пёс Господень. Личная гвардия Иерарха. Главнее священников, не говоря уж о жандармерии. Эти моторы на улицах я ещё видел, но самих Псов — нет, это прямо… даже не знаю, как сказать.
Перед ними, я думаю, даже королевские министры стоят навытяжку — если, конечно, это у них принято, на таком верху. В общем, к нам спустился небожитель.
Немудрено, что наша местная шпана глазеет, не приближаясь. А вечных бабок сдуло с лавок у входов в подъезды… впрочем, они, наверное, глазеют из окон.
И я прошёл прямо рядом с мотором. Замирая от восторга и, всё-таки, ужаса. Пса, конечно, в моторе не было, его водитель в белой униформе невозмутимо читал газету, на меня и не взглянул… но всё равно я психанул преизрядно.
Будто сейчас клеймо на мне загорится огненными буквами.
Но не загорелось. Я живой и целый вошёл в наше парадное, поздоровался с какой-то непривычно прибитой, видимо, тоже перепуганной консьержкой и поднялся к нам на второй этаж.
И уже стоя около двери в квартиру, услышал: скандал у нас. Глухо доносятся чьи-то злые крики.
Невозможные дела.
Отец и мама не ссорились никогда — и никто никогда не орал на прислугу. Или при мне не ссорились и не орали?
И я не стал звонить в звонок под бронзовой табличкой «Мессир Хольриж из дома Тихого Снега, инженер», а потихоньку открыл дверь своим ключом.
И меня просто шатнуло назад. Я услышал, как в гостиной рыдает мама, а незнакомый мужской голос, ледяной злобный голос режет:
— Ты просто дура! Бездна, просто смазливая дура!
Оглушило. Маме⁈ Чужой мужик⁈ Такими кошмарными словами⁈ Папы нет дома⁈ Часы били шесть, уже должен быть! Что происходит вообще⁈
— Я не могу взять в толк, бездна, тринадцатый круг, как ты могла-то?
— Мне было жаль… — всхлипнула мама. Беспомощно. — Так жаль…
А я стоял, подпирая спиной входную дверь, и не понимал, ломиться туда защищать маму — или я сделаю хуже. Внутри меня всё шло вразнос.
— Жаль ей было, бездна… Связался… с лгуньей, с паскудной дурёхой… Поверил же тебе, тринадцатый круг, поверил, сука… — и вдруг он резко изменил тон. — Валиен! Немедленно войди сюда!
Приказал мне, будто видел меня. И будто право имел.
Да я ему… да просто по морде ему закатаю сейчас, подумал я яростно и врезал по двери в гостиную ногой. Она распахнулась с грохотом — а, плевать!
Я влетел в гостиную, готовый драться с гадом, который сквернословит и оскорбляет маму — но увидел такое, что затормозил и чуть не растянулся на паркете во весь рост.
Мама и папа оба сидели у стола, но не за столом, пригибаясь как-то, перепуганные и виноватые, как провинившиеся дети. А гад стоял напротив двери, глядя на меня, скрестив руки на груди, и на его холёном, бледном, жутко красивом, как маска демона-искусителя, лице было написано кошмарное, обращающее в ноль презрение.
Лощёный. В пижонских модных брюках и шёлковой рубашке, а поверх неё накинул форменный белый китель с серебряными погонами и собачьими головками в петлицах.
В нашей гостиной стоял Пёс собственной персоной.
А на меня накатило это… вот это… в жар бросило, загорелись щёки, уши, и по всем жилам будто плеснуло огнём — стыд, страх, злость…
— Так, — сказал Пёс. — Остынь.
Странно сказал. Уже не злобно, а…
И меня вдруг отпустило. Резко. Такое чувство, что от одного звука его голоса. Напряжение ушло, будто молния в землю. Я подумал: похоже, эта болтовня, что Псы Господни впрямь могут выделывать всякие чудеса просто словами — правда…
А Пёс повернулся к моим родителям.
— Пожалела, значит, деточку, Рэсса? — и снова голос режет, как ледяное лезвие. — Ну молодец. Жизнь ему сломала, бездна, мне заодно чуть не угробила… адово чрево, как можно быть такой тупой, не постигаю!
— Не ругайте маму! — пискнул я.
Я вот тоже не постигаю, как у меня хватило храбрости. Мой отец, инженер, важный человек, с которым мессиры из Городского Совета раскланивались почтительно, смотрел на Пса, как цыплёнок на змею, а я… Честно говоря, я думал, что тут мне и конец. Псам никто не смеет возражать. Псы — оружие Божье, у них особые полномочия.
Но он вдруг оттаял. На его белых губах даже какая-то еле заметная тень улыбки мелькнула, хоть глаза и остались ледяными.
— Храбрый. Молодец, — и повернулся к маме. — Если бы не твоя подлость, если бы не твоё враньё, насколько бы все были счастливее…
— Мессир Шельд, — пролепетала мама, — простите меня… я была уверена… что вы его… вы велите избавиться от него… вы же так рассердились, когда узнали…
Слёзы текли по её лицу двумя ручейками, не каплями уже. Она не вытирала. Отец ломал пальцы и не знал, куда деть глаза. Пёс — или Шельд — вдохнул приступ ярости.
— Правильно, — сказал он. — Бессмысленный комок плоти ты пожалела. А как он будет расти в вашем хлеву, ты подумала? И что его ждёт, когда он вырастет? Тебе было не интересно, да?
Мама зарыдала, уткнувшись в ладони.
— Вытряхивать из штанов я тебя не буду, — сказал Шельд мне. — И так знаю: рубец на копчике. У тебя, прелестное дитя, хвост был. Клеймо характерное.
Жар снова хлестнул мне в лицо — изнутри.
— Остынь, — приказал Шельд. — Фамильное клеймо.
Я, подыхая от стыда, взглянул на отца — мне не говорили.
— Что ты уставился на него? — фыркнул Шельд. — Нашему рысаку троюродный баран! Я твой отец.
Провалиться сквозь землю было бы гораздо легче и приятнее. И моему отцу… в смысле, отчиму… в смысле, мессиру Хольрижу… как дико так папу звать-то… по-моему, было ещё хуже, чем мне. Шельд такие семейные болячки вытаскивал на свет, да ещё так жёстко — всё равно что по-живому резал.
Я потерялся. Совсем, даже больше, чем стыдился. Не уверен, что когда-нибудь мне было хуже, чем сейчас. Мама меня здорово оберегала. Она ж не рассказала мне про хвост — просто велела всем говорить, что я в детстве ушибся копчиком и мне вскрывали гематому… она вообще ничего мне не объясняла, просто, чуть что: «Об этом никому не говори». Точка.
Маленький я просто ей верил. Любил её — вот и верил.
А она даже не заикнулась. Никогда не говорила, с какой стороны ждать.
Я только лет в двенадцать начал догадываться насчёт клейма. И Бог весть что уже воображал у себя на заднице… ну, понятно же… Но хвост — вот как Бог свят, хвост мне бы и в страшном сне не приснился!
Как и то, что папа — не родной, а мама…
Об этом лучше и вовсе не думать.
— Я приказал найти этого паршивого лепилу, который оперировал Валиена и молчал, — ледяным голосом сказал Шельд. — Между прочим, наверное, надо поискать и акушерку, да, Рэсса?
Мама подняла заплаканное лицо.
— Они же не виноваты, мессир Шельд…
— О, да? Они нарушили закон, — резал Шельд, и его лицо снова стало брезгливым и презрительным. — И ведь не по доброте душевной, верно? Заплатила?
Мама снова зарыдала.
— Скрыли за взятку, — подытожил Шельд. — Твари.
— Я так хотела, чтоб он жил! — всхлипывала мама. — Он же мой ребёнок!
— Нет, — возразил Шельд с жуткой холодной злобой. — Я сейчас всё понимаю, Рэсса. Тебе было плевать на него. Тебе хотелось, чтобы он жил у тебя. Потому что я платил. Потому что у тебя и твоего борова вместе с этим ребёнком появились эти апартаменты, потому что у него появилось положение в обществе, а у тебя — связи и тряпки. Если бы его забрали — ты бы осталась ни с чем, бедняжка.
— Но ведь… — мама, видимо, едва заставила себя взглянуть Шельду в лицо. — Вы же сами говорили…
— При каждой нашей встрече, — негромко, но яростно перебил Шельд, — я спрашивал тебя, не проявился ли Дар Валиена. Ты говорила «нет»! «Нет», бездна! «Нет», адово чрево! И я узнаЮ об этом от школьных чинуш! Бездна адова и триста тридцать три ключа! От его законоучителя и школьной медсестры! Ты понимаешь, чем это чревато⁈ Ты понимаешь, куда бы вся твоя весёлая семейка отъехала уже сегодня вечером, если бы я не содержал этих свиней, наставников, так сказать, юношества⁈ Мне плевать на тебя, несмотря на весь наш старый сантимент, плевать на твоего хахаля, но Валиен — мой сын, на минуточку, да ещё одарённый, ты, сука!
— Я думала… — пролепетала мама.
— Ты думала, что тебе на Новогодье новые тряпки нужны, — с омерзением бросил Шельд. — Что тебе бриллиантов хочется. А о том, как парень будет жить, ты не думала. И я верил тебе, идиот… как я только слюни не пускаю, настолько-то слабоумный! Верил, что деточка пустая, верил, что ты его любишь… Тварь.
У меня внутри всё горело и ломалось, аж в глазах темнело. И то казалось, что предали меня, то — что предаю я. И в конце концов я решился.
— Мессир Шельд, — сказал я и кашлянул. — Мама не такая. И не плохая. Поэтому вы и верили.
Он взглянул на меня с новым выражением. На интересную такую и удивительную козявку, у которой голос прорезался.
— Да что ты говоришь, Валиен…
Я ещё раз кашлянул, чтобы голос не срывался.
— Если бы мама была такая, вы бы почувствовали. Вы же чувствуете.
Мама смотрела благодарно, нежно и с ужасной болью, от которой её лицо казалось старым. Шельд поднял бровь, сделал вопросительный вид.
— Мама чего-то сильно не понимает, — сказал я. — И я тоже.
— Ну, с тобой-то всё ясно, — сказал Шельд, снизив обороты. — Тебе не объясняли.
— А маме объясняли? Ну ведь вы же сами сказали: за проклятыми приходят. И если родные их прятали и прикрывали… за родными тоже приходят… — и тут я обнаглел окончательно. В конце концов, он мой отец, он сам сказал! — А вы ведь хотели меня убить⁈ — резанул я, думая, что тон у меня, как у Шельда.
Шельд тоже кашлянул. Я его сбил с толку.
— Хм… Нет, не тебя… то есть потенциально тебя, но когда это ещё не было тобой, — и сделал несколько даже беспомощный какой-то жест. — Но ведь не убил же!
— Но вы собирались! — выдал я совсем уж наступательно. — И напугали маму! И она перестала вам верить!
— Да! — осмелилась мама. — Это правда, мессир Шельд! Так и было! Вы же знаете… я ничего не скрывала от вас, только это…
— Это главное, — сказал Шельд.
Он не то чтобы оттаял, но уже не напоминал ледяное лезвие. Так… просто айсберг, например. Обычную льдину, не очень острую.
— Я надеялась, что обойдётся, — сказала мама. — Ведь сколько лет обходилось… не проявлялось… А про… клеймо… есть ведь запись в его истории болезни… у нашего семейного врача… что гематома на копчике, после ушиба…
— Законоучитель заподозрил ещё прошлой весной, старая мразь, — мрачно сказал Шельд. — А с начала нового учебного года решил, что проверит и убедится. Допроверялся. Мои люди ещё выяснят у него, кто его научил чертить эту дрянь… ведь розу Святого Луцилия нарисовал, плесень… не по чину ему. Среагировала на тебя, да, Валиен?
— То, что он мелом на полу нарисовал? — спросил я. — Такой угловатый цветок? Да. Засветилась, сильно заметно. Он велел Тэлли мне передать, чтобы я в класс пришёл, я вошёл и наступил. У него такая мина была… будто я демонов вызываю.
— Многие видели?
— Он сразу стёр…
Шельд улыбнулся так, что лучше бы злился.
— Ладно. Разберёмся. Я понял, — и снова стал мрачным. — Собирайся, Валиен. Минимум вещей, только то, что для тебя ценно. Мы уезжаем.
— Всё-таки?.. — ахнула мама.
Отец всё это время сидел вполоборота, старался ни на кого не смотреть. Его, кажется, чуть отпустило, теперь он не хотел ни видеть, ни слышать. Ни Шельда, ни, боюсь, меня. Мы с ним никогда не были особенно близки… наверное, он всегда знал, что я — сын Пса…
Отвернулся от Пса… мог бы громадные неприятности огрести, если бы Шельду было не наплевать. Хотя… и так у него уже были громадные неприятности.
Да у нас у всех…
Кошмар.
Уезжаем. С этим Шельдом.
Я ждал какой-нибудь большой беды, но эта оказалась уж слишком. Непомерно большая.
Но я понимал, что даже возразить не могу.
— Он не может здесь оставаться, — сказал Шельд. — Не обсуждается. Я, видимо, был резок с тобой, Рэсса… но ты ведь понимаешь, что наделала. А если бы этот подонок стукнул куда надо раньше, чем мне? И то… я ведь не уверен, что никто не стукнул. Медсестра ещё эта, потаскуха…
— Мы с мамой ещё увидимся? — спросил я.
Шельд неопределённо дёрнул плечом.
— Не обещаю. Если получится. Дам тебе возможность написать — и ей тоже. А там видно будет. Иди.
Я ушёл к себе в комнату и кинулся на заправленную постель, лицом вниз. Пытался привести в порядок мысли, а они не приводились.
По крайней мере, Шельд не станет делать маме ничего дурного. И другим не позволит. Уже хорошо. Судя по всему, могло быть и хуже.
Да ладно. Вообще-то он впрямь нас спас.
Я вспомнил дико страшные рассказы про то, как ночью приходят жандармы и инквизиторы — и всё, заподозренные в ереси, проклятые и прочие враги Божьи пропадают навсегда и без следа. Будто их и не было.
Просто я как-то не соотносил всё это с собой. И, кажется, не очень верил, а надо было.
Но — всё. Этого не будет.
Получается, что Шельда надо поблагодарить?
Мой отец. Не уложить в голове.
Я сел, обхватил руками голову и начал думать, что забрать. В мою новую жизнь. Где, скорее всего, ничего хорошего не будет.
А что брать-то? Отец… отчим, в смысле… не терпел, чтобы я захламлял комнату всякой ерундой. Старые игрушки, когда мне исполнилось двенадцать лет, он велел отдать в благотворительный фонд… в общем, конечно, правильно: там маленькие дети, сироты, им нужнее… но тряпичного котика мама дарила, а на армию Чародея Сольвейса я когда-то два месяца деньги с завтраков откладывал… Неважно, конечно…
Книги? Я читал в библиотеке. Репродукция с портрета Эральда? Так у Шельда, наверное, есть настоящий портрет, красками написанный. Коллекцию открыток с кадрами из светолент брать неловко и глупо как-то… А наш приходской храм с собой не возьмёшь.
Получается, что всё у меня внутри. Почти ничего такого, что можно унести в руках.