Сэдрик смотрел на меня и щурился. То ли зло, то ли раздражённо.

— Я правда не помню, — сказал я виновато. — Я то ли прогулял, то ли что…

— Потомки… — фыркнул Сэдрик, как кот. — Глаз Бури: знак «Око», круглые скобки. Взгляд в Бездну: знак «Око» и две стрелки, вверх и вниз. Тебе и алхимию нужно учить, умник.

— Ага, — сказал я. — Спасибо.

Сэдрик дёрнул плечом и отмахнулся.

— Работай. Потом обсудим. А обычный щит чертят как все розы, что ж сложного…

Не успел он договорить: меня тряхнули за плечо. И я глаза открыл, их резало, спать хотелось дичайше.

И я прям думал, что сейчас Сэдрика увижу, такой достоверный был сон, реалистичный такой. Но меня встряхнул Лэрик:

— Отец пришёл.

Вот когда я подскочил, как ошпаренный. Потому что — таки да, в нашей каморке горел свет, а на облезлом стуле сидел король.

Кеннет собственной персоной. В широкой рубашке и жилете, с грустной рассеянной улыбочкой. И его сзади обнимала за шею Глейза, ласкалась. И Лэрик подошёл.

А Рошер сидел на диване с таким же, подозреваю, обалдевшим видом, как и у меня.

А король сказал мне:

— Ты всю ночь не спал? Читал в этом кресле?

— Ага, — сказал я. — Простите, государь, всё я проспал… как-то случайно задремал.

Одна тетрадка упала на пол, я её поднял и совсем смутился, потому что, наверное, не по этикету.

— Это ведь… — начал Кеннет и подзамялся как-то. Слово выбирал. Выбрал. — Это конспекты по всякой оккультной всячине?

— По защите, — сказал я. Окончательно проснулся. — По оккультной защите, государь.

— Прекрасно, — сказал Кеннет. — Я очень рад, что ты тоже едешь, Валиен. Завтракать будете в поезде, дети. Приводите себя в порядок и спускайтесь, мамочка и Ильсора уже в Гиацинтовой гостиной.

— Наши дела что, совсем плохи? — спросила Глейза как всхлипнула.

— Смотря чьи, — сказал король. — И — нет, не совсем, звезда моя. Просто нам не нужны конфликты.

— Ты не сказал «злая», — Глейза так его и обнимала. Я так понял, ей очень сильно хотелось за него держаться, как мне за Шельда… просто девочкам легче это себе позволить.

— Злая, злая звезда моя, — очень нежно сказал Кеннет. — Зубки выбьем у гадов, ребята, и сожрать то, что они уже себе наметили, не дадим. Думаю, спасём не только Валиена — многих… и всё равно я боюсь за вас. Боюсь, что делаю ошибку. Новости из Заозерья мне не нравятся…

— Вроде они наши родственники, — хмуро сказал Лэрик. — Дядька Гетвуд вроде ничего такой…

— Сегодня утром уже дал телеграмму, — сказал Кеннет. — Что ждёт сестру и её детей и будет им рад… и про то, какая у них стоит мягкая погода… Да, ничего такой, ты прав, заяц. Просто время не слишком благоприятное для королей. Всё. Вам пора, мои дорогие.

И встал. И мы — я снова засунул тетрадки под ремень — вместе с Кеннетом спустились в зал Алвина. Оттуда разбежались.

Плеснуть воды в лицо, почистить зубы — Лэрик дал запечатанную патентованную зубную щётку и буркнул, что десяток таких же упакован. Причесаться — больше пятернёй. Влезть в костюмы, которые для нас приготовили.

Уже не мой костюм, а тот, что камергер Лэрика приготовил. Белый, как у августейших. Странный такой символ.

Спустились мы раньше, чем Глейза с Рошером. Гиацинтовая гостиная в электрическом свете выглядела лиловой и голубой грёзой в зеркалах и волнах шёлка, Вирелла и Ильсора впрямь оказались уже там и довольно нетерпеливо ждали. Королева была сильно не в духе, зато Ильсора как-то взвинченно весела.

— Вот бы ещё старшая чуть живее прихорашивалась, — хихикнула Ильсора почти беззлобно. — Ненавижу ждать!

— Хочешь скорее уехать? — спросил Лэрик.

— Ох, ну что ж ты такой мрачный всегда? Представь, ведь скоро будем на море! — искренне сияла ведь… надо же… — Я обожаю море! Тётя Лигна передавала, что вода ещё совсем тёплая.

— И розы снова цветут, ага, — буркнул Лэрик.

— Лэрик, ты можешь не злиться хоть полчаса⁈ — возмутилась королева.

— Старшая, где ты… — пробормотал Лэрик себе под нос.

Вот тут-то они и влетели в гостиную: Глейза, прекрасная, как Божий вестник, Рошер в парадной форме и Кеннет, который таки надел пиджак и даже повязал галстук.

— Они поразительно бесцеремонны, — тут же выдала Вирелла. — Кеннет, ты им слишком много позволяешь. Если бы они спали ночью, как все нормальные люди, а не просидели бы до рассвета на чердаке…

Кеннет, подойдя, поцеловал её в переносицу.

— Это ничего, мамочка. Они ещё дети, им нравятся всякие тайные укрытия в неожиданных местах… Не помнишь ли, как мы с тобой прятались от всего света в старой беседке?

Королева разжалась и даже чуть улыбнулась.

— Мне просто жаль, — сказала она, и Кеннет поцеловал её ещё раз.

— Тебе жаль уезжать без меня. Я тебе обещаю: я приеду, как только смогу, мамочка. У меня слишком много дел. И скажи, пожалуйста, нашему милому Гетвуду, что я просто мечтаю вместе с ним ловить рыбу с его чудесной яхты. Солнечные Воды, Солнечные Воды… — и вздохнул легко. — Пойдём, моя дорогая. Идёмте, дети.

Мы пошли.

На дворе стояло такое тёмное утро, что ещё казалось ночью — но горели все фонари и фары моторов. Гвардейский караул, дворцовая прислуга — и никого больше не было, ни одного светского упыря. Похоже, их о времени нашего отъезда не предупредили — и дельно.

Зато неизменные хлыщи со светописцами сняли на карточки, как Кеннет на прощанье обнимает королеву и как мы садимся в мотор. Чтобы в газетах сообщить… когда мы уже уедем.

И мы вчетвером снова впихнулись в один мотор. Рошер сел на переднее сиденье, чтобы было просторнее. И всё, моторы отчалили — но меня жгло смешанное с Даром предчувствие, что мы не на воле ещё.

— Надо было хоть молока выпить стакан, — сказал Лэрик, когда отъехали.

— В поезде, — сказала Глейза. — Скорее бы, скорее!

Теперь между мной и ею Рошера-то не было… благодать стояла вокруг неё звёздным туманом, благодать и млечное нежное тепло её тела, и я мысленно взмолился: Господи, не дай моей несчастной крыше слететь вместе с гвоздями, я в случае чего буду хуже, чем Рошер!

От молитвы немного прояснилось: я начал понимать что-то.

И меня прямо дёрнуло от слов Кеннета про время, недоброе для королей. Так ведь он сказал, да? Не то, чтоб «недоброе для меня» или «плохое для Лэрика». Прям вот: для королей вообще.

Для западных, надо думать королей?

Восточные короли, если верить их газетам, не особо страдают.

Но готовят ли войну, вот что?

Можно, чтобы не было войны, а? Пожалуйста…

Лэрик мне сказал:

— Ничего, не нервничай. Уже почти.

— Я сам вижу, что почти, — сказал я. — А что может быть потом, ты понимаешь?

— Потом и обсудим, — сказала Глейза.

Я заткнулся. Всё верно.

А город как раз просыпался — и мне было время идти в школу, и работяги шли на заводы, а служащие — в конторы, и горели фонари, было многолюдно и звенели трамваи. И нас пропускали — белый королевский кортеж, жандармы, охрана…

Вокзал тоже оцепили жандармы — и там толпа стояла. Я подумал, что кто-то, наверное, школу тут прогуливает, а кто-то на работу опаздывает, потому что надеется на капельку благодати… и подумал, что сам-то не ловил эти капли, даже в голову не приходило, а другие вот… но не успел додумать до вывода.

Моторы встали под козырьком вокзала, мы вышли — и я удивился, как внутри пустынно. Для нас тут устроили это безлюдье, наверное, и утренние поезда отменили — и мне снова стало неловко. Всё-таки августейшие и высший свет сильно спокойнее относятся к тому, что кому-то там, ниже статусным этажом, доставляют неудобства… мои августейшие вообще не заметили, они торопились.

Королевский экстренный поезд, хорошенький, как игрушка, сияющий свежим лаком, в гербовых щитах с Сердцем и Розой под золотой короной, стоял у перрона, и гвардейцы — вдоль него, в карауле, и проводники в лиловом и золотом, тоже экстренные… я успел заметить, как лиловые и золотые железнодорожные грузчики заканчивают погрузку каких-то тюков и коробок. Багаж королевской семьи, не иначе.

А мои августейшие всё ускоряли шаги, и Рошер за ними, и я уже почти бежал, и даже королева шла быстрее — и наши сопровождающие невольно перешли на трусцу. Это, наверное, со стороны выглядело смешно, но когда Лэрик запрыгнул на площадку вагонного тамбура, у меня камень свалился с души.

Мы с Рошером подали руки Глейзе, и она впорхнула, как птичка. Ильсора немедленно тоже протянула руки — мы подхватили и её. А следом протянула руки запыхавшаяся королева — она была не такая уж всё-таки и птичка, но мы и ей помогли подняться на подножку. И вот в этот-то момент на перроне появились какие-то…

Тоже ведь почти бежали. Трое в белых мундирах Псов Господних, один — какой-то серьёзный чин в клире, издали мне показалось, что не Преподобный даже, а целый Преосвященный.

— Государыня! — завопил Преосвященный на весь перрон, так что громыхнуло эхо.

Вирелла толкнула меня в вагон — от неожиданности я аж сделал несколько шагов — и распахнула вагонную дверь.

— Что вам надо, Преосвященный Тэгл⁈ — рявкнула она так же громко, но гораздо, гораздо суровее. — Как вы, духовный отец наш, можете, потеряв стыд…

— Государыня, клир меня уполномочил… — подбегая и тоже запыхавшись, выпалил Преосвященный.

— Стыдитесь, отец Тэгл! — припечатала Вирелла. — Бегаете по перрону, как мальчишка, вопите, как нетрезвый извозчик… клир уполномочил… да если бы в клире знали о том, как безобразно, как неприлично вы себя ведёте — святые люди точно нашли бы другого уполномоченного!

— Валиен, — здорово растеряв уверенность в себе, сказал Тэгл. — Из дома Лунных Снов.

— Что «Валиен»? — продолжала нажимать королева. — Что непонятно с Валиеном? Вы из-за него смеете нас задерживать?

— Так ведь клир, — заикнулся Тэгл.

— Я ознакомилась бы с запиской от Святейшего отца, — с любезностью, какой и идиота не обмануть, сказала Вирелла и, видимо, пронаблюдала за тем, как у Тэгла вытянулось лицо. — О! Так это не по личному приказу Иерарха? Вы просто так нас задерживаете⁈ Из-за какой-то блажи⁈ И я ещё разберусь, чья это блажь!

Тэгл попытался что-то сказать, но Вирелла оборвала его:

— Подите прочь! Я сама напишу Иерарху! Возмутительно!

И с грохотом захлопнула вагонную дверь. Я услышал звонок вокзального колокола, крик проводника: «Готово!» — и свист паровоза. Вагон дёрнулся и двинулся от перрона.

А королева повернулась к нам с Рошером. Мы так и стояли в коридоре позади неё.

— Какой-то ты бледненький, Валиен, — усмехнулась она и ущипнула меня за щёку. — Вот до чего доводят бессонные ночи в твоём возрасте. Пойдёмте в столовую, дети. Надо хотя бы молока вам дать, пока эти бездельники готовят завтрак.

И торжественно проплыла мимо нас.

Ушла в купе, задвинула дверцу — только тут мы и переглянулись с Рошером. И Рошер мне улыбнулся чуть-чуть.

— Я думал, хана мне, — сказал я тихонько.

Рошер мотнул головой:

— Я бы, наверное, стал драться. Или скандалить.

— С Преосвященным? Брось, мне просто надо сказать спасибо государыне. Не ожидал.

Рошер улыбнулся заметнее:

— Ильсора накрутила, да нет вопросов! Конфетку вчера обидела… потому что ты с нами сидишь. Понравился малютке… а мамочка решила ей оставить игрушку. Должен же ты чувствовать какую-никакую благодарность…

Из купе впереди высунулся Лэрик и махнул рукой:

— Ну что вы там стоите⁈

А когда мы подошли, они меня обняли. Лэрик и Глейза. Просто вот крепко обняли, будто удержать хотели — я почувствовал, как они перепугались. Но я чуть не рехнулся от волны благодати.

Столько любви мне было просто не вместить. Я в этот миг любил весь Божий мир, а августейших просто обожал, и вдобавок мне стоило чудовищного труда не поцеловать Глейзу в щёку, которая была невероятно рядом с моими губами.

Я остановился только потому что понял: поцелую — и этот поцелуй всю жизнь меня будет преследовать, как навязчивая идея. А мне уже и так хватило сильных чувств.

Чутьё мне подсказывало, что надо рассердиться. Но я ж не мог сердиться на августейших! Гадом гадским надо быть, чтобы сердиться на них за то, что они, видимо, всё это в окно пронаблюдали и перепугались до смерти…

Спас положение Рошер.

— Вы что делаете⁈ — возмутился он. — Отпустите его сейчас же! У него и так уже лицо, как у обнюханного!

Августейшие поняли и шарахнулись, а я целый миг жутко жалел, что они шарахнулись. Видимо, это у меня тоже на лице было написано, потому что они сделались растерянные и виноватые.

— Мы случайно, — сказал Лэрик. — Перетрусили за тебя просто.

А Рошер съехидничал:

— Валиен, ты в следующий раз Лэрика поцелуй, чтоб не трусил.

Глейза прыснула. Лэрик показал Рошеру кулак:

— Сюпругов не спрашивали.

— А в чём он не прав? — сказал я так весело, как смог, и подумал: вот да, лучше Лэрика. Безопаснее.

Насмешили августейших — и напряжение спало. Но выводы я сделал и не так чтобы уж очень приятные. А Рошера теперь понимал просто замечательно.

И ещё кое-что понимал. Только мне нужно было обязательно додумать это до конца. Сейчас помешали: Ильсора, очень весёлая, позвала:

— Кто там молока хотел?