В общем, мы мирно болтали, мы прикидывали, как устроимся спать и получился ли поспать — и тут вдруг услышали, как кто-то бегом поднимается по лестнице в башню.

И дверь распахнул рывком!

Ну ничего так, да?

Я оторопел слегка, если честно. Потому что не ожидал вообще: они же тут профессиональные такие, вся эта дворцовая прислуга, неслышные и вежливые… ну так не прислуга и была. А леди Ильсора!

Ужасно злая.

— Эй, вы! — сказала она таким тоном, будто мы все ей сдачу золотыми с медяка не отдали. — Мама просила вас спуститься! Немедленно!

Лэрик зевнул. Глейза усмехнулась:

— Где-то горит?

— Лэрик! — рявкнула Ильсора, покраснев пятнами. — Тебя сегодня мессир Дану искал полдня! Ты считаешь, что нормально⁈

— Да ну его, — снова зевнул Лэрик. — Мы же завтра уезжаем, пошёл он со своей алгеброй подальше…

— А собирать ваши вещи должны мы с мамой, да⁈ — Ильсора уже не просто возмущалась, она чуть не плакала с досады. — Вам не надо⁈

— А что нам надо? — невозмутимо удивилась Глейза. — Камергер Лэрика и моя камеристка всё знают, всё положат. Голыми ходить не придётся. Или что ты имеешь в виду, малютка? Что собирать?

— Вы решили вообще не выходить⁈

— Ну, завтра-то выйдем, — хмыкнул Лэрик. — Что ты суетишься-то, я не понимаю…

— Преподобный Даурин вами недоволен, — сообщила Ильсора.

— С чего бы? — удивилась Глейза. — Впрочем… да ну его с его недовольством…

— И вами, мессир! — заявила Ильсора и показала на меня пальцем.

— Пальцем показывать неприлично, — сказал Лэрик.

— А то ты делаешь только то, что прилично!

— Леди Ильсора, — сказал я, — а чем Преподобный Даурин недоволен?

Она на меня посмотрела так, будто только что увидела. И сказала, резко снизив тон, почти вежливо:

— Считает, что вы скверно влияете на Лэрика. И вообще… что вы появились — и началось всякое… и клир недоволен.

И моя команда призадумалась слегка. А я сказал:

— Хотите сесть, леди Ильсора? Хотите печенья? — и протянул ей тарелку с последней печеньиной, про которую мы забыли.

Снова вспыхнула:

— Меня вы этим не купите!

Очень смешно сказала.

— А вы думаете, что я их печеньками покупаю? — спросил я, пока ржали августейшие.

И кресло ей подвинул. Ильсора посмотрела хмуро, но села. Глейза протянула ей печеньину, Ильсора взяла, хмурясь, но не стала есть. Так и осталась сидеть с печеньем в руке — и рассматривала нас недобро. И оценивающе.

— А чем клир недоволен? — спросил я.

— Вы незаконнорождённый, — сказала Ильсора. — Даже не скрывает никто. И как вы появились, сразу случился скандал. В городе переполох.

— Переполох? — удивилась Глейза.

Ильсора махнула рукой.

— Ну не переполох… но болтают! Преподобный маме говорил: мало того, что их высочества таскают во дворец бездомных псов…

— А отец слышал? — спросил Лэрик.

— Нет.

— Интересно, да? — спросила Глейза в пространство.

— А вы тоже недовольны, леди Ильсора? — спросил я.

Почему-то она ужасно удивлялась, когда я к ней обращался. Будто я совершенно не имел права. Но снова ответила:

— Конечно! Мама испугалась. Всю дорогу ворчала. На балу на меня так насели, что не отбиться было. Они расспрашивают, а я не очень понимаю, как рассказать… ну врала, что ничего толком не видела… потом кто-то выяснил — и весь бал чесали языки… как старшенькие исцелили какого-то слюнявого калеку…

— А тебе не жаль? — спросил Лэрик.

— Я же не видела, — сказала Ильсора. — Я только эту тётку сумасшедшую видела, которая под колёса кинулась. Между прочим, я тоже испугалась, она больше под наш мотор кинулась. И потом мама всю дорогу выговаривала мне, будто это я там осталась… а потом на балу говорили всякое разное.

— Представляю, — Глейза сделала свою «тошную» гримасу.

— А я нет, — сказал я. — Плохие вещи про их высочеств говорили? А можно разве?

Ильсора вздохнула.

— Не то чтобы… ну… я танцевала с одним, так он сокрушался ужасно, что старшие сокровища души своей высыпают в грязь и чуть ли там не в хлев и что, конечно, пропаганда пропагандой, но это вообще выходит за рамки… Вот пригласительные билеты продавали на этот бал за безумные деньги, которые пойдут на больницы для бедных, а получилось, что приехала только я, а ждали всех… ну, разочарованы, в общем, и огорчены.

— Зря потратились — кивнул Лэрик. — В этом дурацком цирке им слонов не показали? Обделили бедняжек благодатью, за которую заплачено…

— А то ты не понимаешь, зачем всё это устраивается…

— Понимаю. Поэтому прямо-таки на редкость мерзко.

— Но почему бы им и не торговать благодатью, — Глейза пожала плечами с гадливой гримаской. — Со всех сторон слышишь: ресурс, ресурс…

— Да меня просто откровенность поражает, если честно. Уже никто не стесняется: подайте всех высочеств, заплачено! Нормально так…

— Ну да… смешно, что мы на этом общем празднике не получаем вообще ничего.

— А что ты можешь получить, старшая? Новое платьице?

— Не знаю, — сказала Глейза с горечью. — Может, каплю тепла в ответ?

— Сколько угодно, конфетка, — сказал Рошер.

— Да ну, — вздохнула Глейза, ложась головой ему на плечо. — Сейчас подумала, что не так-то это и просто… А мы злые, мы капризные, мы привередливые. Нам всё время нужно что-то ещё… будто нас кормят плохо…

— Плохо. Иногда жрать невозможно.

— Да что вы хнычете-то⁈ — вдруг взвилась Ильсора. — У вас же всё есть! Вы же дружите! У вас секреты! Вас отец любит!

— Тебя тоже, — сказал Лэрик. — Отец любит. И мы не гоним.

— Вы гоните! — закричала Ильсора со злыми слезами. — Вы правда злые! И его, — и снова ткнула в меня пальцем, — забрали себе! А у неё и так Рошер! И вообще!

— Малютка… — заикнулся Рошер и немедленно огрёб подзатыльник от Глейзы.

— Леди Ильсора, — сказал я, — меня никто не забирал.

— Вот видишь, ведьмак, — сказал Лэрик. — Где малютка, там дурдом.

— А ты не из дурдома⁈ — всерьёз она злилась. Мои августейшие казались спокойными и усталыми, Рошер страдал и огорчался из-за Ильсоры, а она злилась, и её благодать отдавала горючкой и порохом. — Ты вот слышал, что мама тебя зовёт, а сам даже не шевелишься. Ты не понимаешь, что ли⁈

— Да не хочу я туда идти, что ты пристала…

— Ты рад переселиться на этот захламлённый чердак!

— Ага, — скучно сказал Лэрик.

— А Глейзе нравится этот свинарник! Нравится! И общество парней! Воображаешь себя королевой Уэльмой, да⁈

— Ого, — удивился Лэрик.

— Это мама сказала или Преподобный? — спросила Глейза как о погоде.

— Как мне это надоело! — выпалила Ильсора, выскочила из каморки, с грохотом захлопнула дверь и с таким же грохотом и топотом слетела по лестнице.

— Что это с ней? — задумчиво спросил Лэрик. — Она белены объелась?

— Мессиры, — озадаченно спросила Глейза, — малютка сейчас назвала меня девкой или мне показалось?

Лэрик прыснул, схлопотал неожиданный подзатыльник от Рошера и поразился:

— О, сюпруг, ты от старшей набрался, что ли⁈ Делаешь успехи…

А Рошер виновато ухмыльнулся:

— Ну не смешно же, правда…

— Действительно не смешно, — сказала Глейза. — Особенно если она за Преподобным повторила. Как бы не вышло так, что отправят меня вместо курорта на покаяние по святым местам… похоже, я им окончательно разонравилась.

— Со мной? — спросил Рошер.

— Со мной, — мрачно сказал Лэрик. — Запрут где-нить в монастыре… Помнишь славные деньки в обители Святого Агальта, а?

Глейза передёрнулась:

— Не накликай, заяц. Кошмарный сон. Просто не помню, было ли ещё когда-нибудь настолько плохо… даже вспоминать тошно.

— А почему? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Глейза. — Я там спать не могла, есть не могла, мне было место себе не найти… с зайцем не разрешали встречаться и разговаривать, замордовали проповедями…

— За что вас? — ужаснулся я.

— Глейза замуж не хотела, — сказал Лэрик.

Теперь уже ужаснулся Рошер.

— Я хотела в монастырь уйти, как бабуля Талика, — сказала Глейза. — Ну что ж, они мне объяснили, что в монастыре я жить не смогу. И без зайца я не могу. И без отца. Согласие выбили…

— Но ты же меня сама выбрала? — в холодном ужасе спросил Рошер.

Глейза погладила его по щеке:

— Сама, сама. Ты же знаешь… Просто… ну, я как чувствовала, что нам обоим будет плохо. Скажи спасибо Валиену. Я не очень понимаю, что он сделал, но понимаю, что это сделал он… теперь, быть может, всё и наладится.

— Эх, — вздохнул Лэрик. — Я вот понадеялся, что у него с малюткой так же выйдет…

— Может, и выйдет, — сказал я. — Я же с ней ещё и не разговаривал толком.

— Смотри, наложит она на тебя лапу, — хихикнул Лэрик.

— Да пусть накладывает, — у меня морда расплылась сама собой. — Она ещё маленькая же…

— Организовать тебе проблемы ей это не помешает, — грустно сказала Глейза. — Вот что. Наши вещи соберут. Вниз — не пойдём. У меня предчувствие: не надо нам.

— И я думаю, что не надо, — сказал я. — Я всей кожей чувствую, что тут безопаснее.

— Они сюда точно не пойдут, — сказал Лэрик. — Ни мама, ни Даурин. Они терпеть не могут это место, им, кажется, здесь плохо. Может, это тоже какой-нибудь оккультный фокус, а? Может, Сэдрик тут нарисовал какой-нибудь знак, чтоб упырей отгонять?

— Не знаю, — сознался я. — Но я ещё мало умею.

Нам уже сильно хотелось спать, но спать было никак не лечь, потому что сидеть и болтать хотелось ещё больше. Как будто имело значение, что мы вместе.

И мы сидели и болтали, а за окнами уже стояла сырая темень, небо казалось не чёрным, а бурым, и фонари светили где-то внизу, сюда свет не доставал. Потом Лэрик играл на пианино «Драконью колыбельную» Трильда — как-то так здорово подходило… к нашей тревоге, к нашим надеждам, к этой мокрой бурой ночи…

Я, кажется, почти дремал с открытыми глазами — и вдруг внутри меня эта струна Дара: дзынь! Как меня передёрнуло! Я аж подскочил! И слышу: стучат в окно.

Тук-тук так. Тихонечко. А мои замерли просто.

Я сглотнул, окончательно проснулся и сказал:

— Это ничего. Кто бы ни был — не плохой, чувствую. А окно можно открыть?

Лэрик пошёл к окну, медленно — и вдруг обернулся и улыбнулся:

— Идите сюда! Смотрите, чудо какое!

Открыл окно — а там на скате сидит маленькая сова! Ну, знаешь, бывают такие серенькие в крапинку лесные совы, кругленькие и пушистые. Сидит и пуговицами своими янтарными смотрит на нас. Не боится совершенно.

— Прелесть! — восхитилась Глейза и протянула руку.

И сова очень осторожно переступила лапами своими с громадными когтями Глейзе на запястье, будто боялась проколоть или оцарапать. Сказка какая-то…

Глейза её погладила по пёрышкам и поразилась:

— Я думала, совы тёплые… а она холодная…

И в этот момент сова вдруг превратилась в столб света, как прожекторный луч, бледный, лунный — и вышел из луча Лео собственной персоной.

— Лео! — заорал я радостно. — Вот это номер! Ты можешь становиться совой⁈

Лео улыбнулся, как артист, которому трюк удался.

— Вы ведь позволили мне приходить запросто… и я пришёл проститься. Экстренный королевский поезд подадут к восьми часам утра. Твой отец, Валиен, вместе с государем Кеннетом сорвали планы милых людей, которых по многим причинам не устраивают ваши каникулы.

— Значит, точно уедем? — спросила Глейза с надеждой. — Мессир Лео, дорогой, как я рада вас видеть и как я рада это слышать!

Лео поклонился, как паж. Улыбаясь.

— Неужели вы правда вампир, мессир? — спросил Рошер, на всякий случай отступая на шажок назад. — Когда вы превратились, я думал, что с ума сошёл.

— Я правда вампир, граф, — ласково сказал Лео. — Я вижу, вы взяли себя в руки. Это хорошо. Вы все держитесь хорошо, друзья. Ваш союз чуть-чуть прибавит вам сил… и, надеюсь, вас защитит судьба. Но кое-что вам обязательно нужно иметь в виду. Боюсь, нынешняя поездка на море может оказаться несколько… необычной.

— Из-за того, что с нами Валиен? — спросил Лэрик.

— Валиен создаёт дополнительные шансы, — сказал Лео. — Он будет видеть то, чего не видите вы. Но то, что Гетвуд Заозерный — вернейший союзник вашего отца, или, правильнее сказать, вернейший вассал Святой Земли, и вам должно быть очевидно.

— Это да, — сказала Глейза. — Отца дядюшка Гетвуд очень хотел видеть. Замучил телеграммами и письмами.

— Хочет каплю благодати, — кивнул Лео. — Вы ведь знаете, леди Глейза, что король Гетвуд подавал Иерарху прошение о разрешении брака между вами и принцем Рэнгом Заозерным?

Глейза дёрнула плечом.

— Иерарх не разрешил, я не хочу, я уже замужем, что ещё…

— Просто держите в уме, — сказал Лео. — А вы, — повернулся он к Рошеру, — будьте предельно осторожны, дорогой граф. Валиен, тетради Сэдрика при тебе?

Я с готовностью расстегнул пиджак. Лео протянул руку — и я подал ему тетради. Он листанул, просматривая, и открыл.

— Взгляни.

— «Щиты от яда»⁈

— И сюда.

— «Защита от направленного проклятия»… Ты думаешь…

— Я ничего не думаю, — сказал Лео и вернул мне тетради. — Просто показываю, чему ты должен научиться раньше всего и перво-наперво… И вот что. Твой отец хотел передать тебе со мной свой жертвенный нож, но я отказался передавать. У тебя есть свой.

— Мой? Жертвенный нож? — я что-то обалдевал всё больше.

— Здесь, — Лео указал на мой карман, и я вынул скальпель, завёрнутый в носовой платок.

Почему-то славно его рукоять в ладонь легла. Даже тепло по руке пошло — будто Дару нравилось. Моя команда наблюдала, будто за спектаклем каким-то.

— А почему этот старый скальпель лучше, чем нож Шельда? — спросил Лэрик. — Вообще скальпель не очень удобная штука, по-моему…

— Сними платок, Валиен, — сказал Лео.

Я снял. Провёл пальцем по лезвию. Почувствовал, что Дару прямо сильно нравился этот скальпель, до удивления. Понял: резать им — правильно и хорошо.

— Чувствуешь, не так ли? — Лео тоже коснулся лезвия пальцем, и оно снова на миг вспыхнуло тёплым красным светом. Светом моей крови, понял я. — Это скальпель Марбелла, — сказал Лео. — И Сэдрик тоже держал его в руках. А ещё мы с тобой оставили на нём след обмена Силой. Хороший инструмент. Постарайся его сберечь.

Я кивнул и хотел снова завернуть скальпель в платок, но Лео протянул мне плоские ножны из тёмной кожи.

— Платок ненадёжен. А вот в этих ножнах когда-то носил стилет Марбелл. Не думаю, что на них след его Дара, но они удобны.

Удобны, правда.

— Некромант не ходит без ножа, — сказал Лео. — Большая часть обрядов творится через кровь и боль. Не забывай. А вот это я взял для тебя у Шельда. Это будет хорошо, мне кажется.

Он вынул что-то маленькое, поправил мои волосы — и накинул на мою шею тонкую тёмную цепочку. Первая-то мысль у меня была, что это амулет какой-то… ведьмовской… ну а как? — но вот нет! Я взял подвеску в руки — и меня так отпустило славно.

Мир на душу сошёл. Вот правда.

Это было очень-очень старое Око Господа. Я даже не представляю себе, насколько древнее: серебро совсем почернело, зрачок — из седой зеленоватой бирюзы, а сама форма… я только в Историческом музее видел что-то в этом роде. Чуть не времён чуда с нерукотворным образом.

Моё Око у меня с шеи законоучитель содрал, тогда ещё. Чуть не удушил меня цепочкой, порвалась на моё счастье. И оно теперь пропало, конечно… Как это Шельд угадал, что я без защиты, да? Почувствовал…

Я поднял взгляд на Лео.

— Да, — сказал Лео. — Вещица фамильная. Принадлежала, как говорят, родоначальнику дома Лунных Снов… только уже много лет хранилась в семейном сейфе, Валиен. Я думаю, предки Шельда и позабыли про это Око… а сам Шельд вспомнил, потому что у него какие-то особо сложные и странные отношения с Господом. Благословлять тебя он не посмел, но передаёт тебе пожелание удачи. Удачи… в его духе. Большее, что может желать человек без судьбы.

У меня прямо горло перехватило. И моя компания смотрела понимающе.

— Надо же, — сказал Лэрик. — Оказывается, Шельд не настолько ведьмак, как можно подумать, да?

— Настолько, — сказал я. — Просто… он сильно лучше прочих.

— Отвлекитесь от Ока, мессиры и леди, — сказал Лео. — Мне нужно успеть рассказать тебе хотя бы самое необходимое, Валиен. Ты хорошо помнишь молитву, которая отпускает духа на лоно Господне?

— Конечно! — удивился я. — После слов: «И раскрой небеса» — надо вставить: «И освободи бедную душу от наброшенных пут, и исцели от нанесённых ран, и дай силы преодолеть и злую волю, и козни ада, и удары предательские». Я не забуду, ты не думай.

— Я не думаю, что ты забудешь, — как-то грустно и странно сказал Лео. — Я хочу, чтобы ты запомнил ещё один вариант. Формулу, которой можно отпустить вампира.

Ну вот как гром среди ясного неба!

— Ты что⁈ — заорал я. — Не тебя же⁈

И, кажется, все ровно это и подумали. А Лео улыбнулся.

— Ну что ты, Валиен… не меня, конечно. Просто… всякое может случиться. Понимаешь, Сумерки Заозерья закрыты от меня. Я спрашивал у Оуэра… и наш милый страж в своей неповторимой манере сказал, что не ходит туда, потому что там противно. И я не понимаю, почему Оуэру противно в Сумерках. Вообще-то он обычно любит общество вампиров.

— Говорят, — сказал Лэрик, — что можно уложить вампира, если отрубить ему голову могильным заступом.

Лео неожиданно хихикнул.

— Это правда, принц, — сказал он. — Вся беда в том, что могильного заступа запросто может не оказаться под рукой. Не такая уж это распространённая вещь… вдобавок я тяжело себе представляю вампира, который будет стоять и смотреть, как вы убиваете его лопатой.

Теперь уже улыбались все.

— Немного серьёзнее, мессиры, — сказал Лео. — Запоминай, Валиен. После слов «и раскрой небеса» ты скажешь: «И верни душу сию из Сумерек в мир сей, проводив дорогами смертных». Проще, да?

Я кивнул.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Лео. — А дальше Господь разберётся, что делать с этой душой…

— А Шельд мне говорил, что вампирам можно верить в любом случае, — сказал я. — Что дети ночи как вестники Божьи…

Лео вздохнул — и я снова увидел, как тень проходит по его лунному лицу.

— Отчасти… отчасти Шельд прав… — медленно сказал он. Мне показалось, что ему тяжело говорить. То ли больно, то ли даже стыдно. — Мы служим Предопределённости, это верно… И всё-таки… случается… как и среди людей. К сожалению. Редко, но… Поэтому, на всякий случай, пожалуйста, не забывай эту формулу.

Не знаю, как другим, а мне стало очень не по себе. Будто холодом подуло. Потому что мне уже казалось, что дружить с вампирами — совершенно правильно, природно правильно… Огорчило это меня и даже испугало.

— Пойми правильно, Валиен, — продолжал Лео. — Позвать меня в зеркало из Заозерья ты, скорее всего, не сможешь. Мне представляется, что зеркала там закрыты, но и открытое… видишь ли, мы, вампиры, принадлежим земле, в которой лежат наши тела. Это нечто вроде сумеречной присяги… и без приглашения мы не пересекаем границ. А приглашать меня в Заозерье местный клан не спешит. Честно говоря, я даже не знаю их Князя… Лэндел, Князь Девятиозерский, тоже разговаривал со мной лишь несколько раз и был любезен ровно настолько, чтобы не рычать сквозь зубы. Сумерки Озёрных королевств не слишком почтительны с Сумерками Святой Земли… и мне это кажется странным.

— Ну… они же нам чужие, ты говоришь сам… — сказал я, и вдруг меня осенило. — А остальные? Ну вот взять перелесцев… Ты перелесского Князя знаешь?

Лео улыбнулся:

— Замечательный мальчик. Совсем юный, очень светлый, очень сильный. И его клан очень юный, там много совсем молодых вампиров. После Войны с адом они многих потеряли… тяжёлая история была. Именно оттуда несколько вампиров ушли… в ад ли, в небытие ли, в какое-то иное ли место… именно они превратились в опасную нежить. Но именно в Перелесье сейчас до изумления светлые Сумерки, а где беглецы, я не знаю.

Я даже растерялся немного. Звучало как-то не слишком…

— А в Прибережье? — спросил я. — Знаешь?

— Там старый, — сказал Лео. — Очень. Один из самых старших на Великом Севере, суров… грозен, как языческое морское божество. С ним и с междугорцем я близко не общаюсь. С Оскаром Междугорским когда-то в незапамятные времена, как я слышал, дружила Княгиня Зельда… но я не рискую. У меня и моего крохотного клана — горстки уцелевших — слишком мало сил. Кто знает, как к нам отнесётся эта… стихия… тем более, что я слышал: адмирал Олгрен Прибережский не просто общается с королевой Виллеминой, а считает себя её… о, не подданным, конечно… но, возможно, рыцарем… Впрочем, не об этом разговор. Если вдруг… допустим, хоть я и не уверен, что это вообще возможно, но если вдруг судьба сведёт тебя с Клиссой Приморской — не сомневайся. Она светлая Княгиня, не очень стара и добрый товарищ мне.

— Ясно, — сказал я, хотя намного яснее мне не стало.

А ещё я теперь думал, что в Прибережье всё-таки страшноватые вампиры. «Суров, грозное языческое божество» — это о симпатичном человеке не особо скажешь.

А Лео смотрел на меня и на мою команду грустно, грустно и как-то… я вдруг вспомнил сон, где он заглядывал в окно замка Шельда — и капля крови стекала по его щеке, как слеза.

— Ты же не хочешь, чтобы мы уезжали? — спросил я. — Тревожишься за нас?

Лео вздохнул только.

— А остаться…

Лео обвёл команду печальным взглядом — и тронул мою щёку. Обжигающий, ледяной, блаженный холод, который сразу уходит внутрь, впитывается в жар.

— Если вы останетесь здесь, — сказал он медленно, — тебя убьют в ближайшие дни, Валиен. А их высочества будут… не важно. Уже не будут. Завтра вы будете в пути. Мы спасаем тебя, Валиен… даём их высочествам вздохнуть… но не пришлось бы обменять твою жизнь на жизнь графа Рошера. Присматривайте за ним, друзья мои. Граф Рошер — самый уязвимый из всех. Не забывайте.

На этих словах мои августейшие обняли Рошера, смутившегося до вишнёвого цвета — Глейза слева, Лэрик справа. И Лэрик сказал:

— Кто будет обижать сюпруга, будет иметь дело со мной. И со злой старшей, что гораздо страшнее.

И Глейза хихикнула.

А я на них смотрел — и мне было пронзительно жутко.

— Мне нужно уходить, — сказал Лео. — Мне жаль, отчаянно жаль. Мне полагалось бы сидеть с вами всю ночь. Учить вас истории и политике, рассказывать то, о чём молчат живые. Учить тебя, Валиен. Но у меня нет времени… и у тебя нет времени.

— Лео, — еле выговорил я, — это ничего… мы вот вернёмся и будем сидеть по ночам. Ты… отцу скажи, что я ему желаю удачи… и пусть он маме скажет, что ей тоже…

Лео кивнул и повернулся к окну — и в этот момент его окликнул Лэрик.

— Мессир Лео, — сказал он, — есть вопросик. Важный.

— Да, принц, — чуть улыбнулся Лео. — Отвечу, если смогу.

Лэрик вдохнул, будто набирался храбрости. Выглядел прямо отчаянно, взвинченно и отчаянно.

— Так вот… — еле выговорил, что-то ему сильно мешало. — Нас, значит, четверо… и мы, значит, драпаем. Но у нас ведь, получается, есть цель… если нас судьба ведёт… ну, она же к чему-то ведёт, да? А мы даже шкурки собственные не факт что спасём… и мы не знаем, куда нас ведёт… как же так?

Лео поклонился ему. Не просто обозначил поклон — а прямо правильно. Как принцу, как паж.

— Ваше прекраснейшее высочество, — сказал он тепло и печально, — цель прежняя. Закрыть дыру в ад. Вы же знаете, дорогой принц. И вы, несомненно, понимаете: ваша неудача или частичная удача будет означать много лет ада… чтобы потом кто-то пришёл снова. Потому что чем больше власти будет у ада, тем тяжелее людям будет его остановить. Вам будет тяжелее, чем друзьям Эральда. Вашим потомкам — ещё тяжелее. Это всё, что я могу вам сказать. Но чтобы хоть попытаться, вам нужно выжить, верно?

Лэрик кивнул. Бледный был в жёлтом электрическом свете — глаза казались совсем тёмными и синяки их обвели в одночасье. А у Глейзы в глазах слёзы — но не вытекают, и Рошер её обнял. Испуганные детки, подумал я. И я такой же.

— Простите, — сказал Лео. — Вы хотели знать. А я помогу чем смогу. Я тоже желаю вам удачи.

И растворился в лунном сиянии, и обернулся маленькой совой. Мы с Глейзой ей окно открыли.

И ещё долго смотрели в холодное тёмное небо. Даже после того, как сова пропала в темноте