Ни к какому умному выводу мы тогда так и не пришли. Слишком мало информации — можно как угодно судить и рядить, но всё равно ведь непонятно, кто прав, а кто ошибается. И Эральд Старший, получается, мог же быть вообще любым, да? Ведь нашего Эральда не он воспитывал — он его даже не видел же…

Думать об этом мне было как-то печально. Но думать было надо: всем нам хорошо бы понимать, с чем имеем дело.

Ужинать нас позвал мажордом из-за двери.

Мы переглянулись и осознали, что притащить коробку печенья на двоих, которым есть не хочется, и принести еду на четверых, которым хочется — это сильно разные вещи. И рискнули спуститься — на сей раз не в покои Лэрика, куда нас теперь не тянуло вообще никак, а в покои Глейзы и Рошера.

— Это были комнаты бабули Талики, пока она ещё была девушкой, — сказала Глейза. — Но мы тут всё немного переделали.

Портрет бабули Талики висел у них в гостиной. Бабуля Талика, ровесница Глейзы, оказалась очень тоненькой, полупрозрачной какой-то, очень светленькой девочкой с громадными синими глазищами, настороженными, почти испуганными.

Я подумал, что ей, наверное, страшно хотелось спрятаться от этого всего, поэтому она в монастырь и ушла. Бабуля Талика выглядела намного уязвимее, чем Глейза — просто девочка, не боец.

И тут я понял, что Глейза — боец. Меня это очень порадовало — и тут же я вспомнил:

— Так, ужин — хорошо, но можно в спальню заглянуть?

Они показали. Глейза так и не вошла, остановилась на пороге, а Рошер вошёл со мной.

— Я вот тоже думал: зачем зеркало прямо напротив постели, — сказал он. — Но… отражение очень красивое бывает, в общем, — и смутился.

Отражение Глейзы, конечно, подумал я и тронул стекло.

Ещё не коснулся, а уже понял. И Рошер догадался по моему лицу, кажется.

— И тут? — спросил он, хмурясь.

— Да, — сказал я. — Валим отсюда.

Мы так быстро слопали ужин — ну вот я только завтрак так иногда пытался заглотить, когда отчаянно опаздывал в школу. Без разговоров. Рассовали по карманам гренки, марципан и печенье с пряностями, прихватили с собой заварник с травником — и рванули наверх, бегом.

Будто тут жгла каждая минута.

Причём, мне кажется, не только я так чувствовал.

Влетели в свою каморку на башне, отдышались. Сердце у меня так колотилось, будто я вор, за которым жандармы гонятся.

— Вот это встряхнуло, — выдохнул Лэрик.

— Я одного не понимаю: как мы там жили-то? — Глейза передёрнулась. — Не просто неуютно, а прямо… опасно же!

Рошер ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну, это вы чувствительные! Мне вообще ничего никак. Вы побежали — и я побежал.

Нас насмешил и немного успокоил.

И мы уже не торопясь напились травника — из двух чашек, Рошер и Глейза из одной, а мы с Лэриком — из другой. И печенье съели. Это выглядело тем ещё уморительным приключением, Лэрик хихикал и возмущался сразу, клял походные условия, Глейза и Рошер толкались и тыкались, а мне вдруг полезли в голову мрачные мысли.

Я никогда раньше не спал на полу. И не раздеваясь ведь придётся.

И с нами будет девушка. В походных-то условиях.

И если бы это была не Глейза, меня бы это наверняка дико смущало, мучило и вообще… Но Глейза… не думалось о Глейзе, как о любой другой девушке в такой ситуации. И не потому что Глейза — жена Рошера, и даже не потому что Глейза — принцесса.

Отчасти, наверное, потому что Глейза — теперь моя сестра и тот человек, кого мне надо защищать, так считал Дар, а тело с душой — подчинялись, что ж. Любить мне её можно, а думать всякое — нет. Прямо категорически нет. Странно, да?

И когда я это понял, перестал напрягаться и нервничать. Понял, что если для дела понадобится до неё дотронуться — у меня хватит храбрости. А ещё понял, что она тоже отнесётся спокойно: видел по ней.

Что я ей — как Лэрик.

И Дар считал, что это правильно и хорошо. Как будто судьба вычищала из нас всё, что может помешать. Судьбе нужно было именно так почему-то: чтобы мы с Лэриком, как принц и рыцарь, и Глейза и Рошер, как принцесса и рыцарь. Вообще без вариантов.

Видимо, Дар мешал благодати мою крышу уронить. Я прекрасно помнил, как августейшие обсуждали претендентов на её руку — и мне оставалось только поблагодарить Бога, Дар и судьбу за то, что они не дали мне стать в обществе белой принцессы озабоченным слюнявым идиотом.

Но и Глейза с Рошером вели себя, скорее, как друзья, чем как муж и жена, во всяком случае — при нас с Лэриком. А Дар считал, что это правильно.

А может, дело ещё и в том, что у Рошера так крыша лучше держалась. Он, если считать с того момента, как мы впервые встретились, и до текущего — очень изменился. Всего-то за сутки. Как будто забыл, что ему все говорили про девушек и про то, как правильно общаться с девушками — и увидел не девушку, а Глейзу. Жёсткую, злую, умную, нервную, которая всякого сюсюка совершенно не выносит, а в случае чего может и огреть — хорошо если подушкой.

Рошер, наверное, ещё не совсем с этим освоился. Но уже почти освоился, я чувствовал.

Поэтому, когда Лэрик начал ему якобы сочувствовать, говорить, что Глейза во сне может двинуть локтем в нос или вообще с дивана спихнуть, Рошер с отеческой улыбочкой ему ответил: мол, крошку-принца леди, конечно, может случайно спихнуть, как котёнка, но взрослому гвардейцу все эти девичьи пустяки — как бабочкины крылышки, упоминания не стоят. Лэрик, само собой, в него немедленно чем-то кинул — и они начали потасовку, рассмешили Глейзу, хоть она и возмутилась:

— Вы сейчас разобьёте что-нибудь, придурки!

А я это всё просто пронаблюдал — и у меня на душе стало очень хорошо. Потому что всё это, как я понимаю, означало, что и Лэрика Рошер бесить перестал. И даже более того: Рошера больше не тянуло перед Лэриком лебезить и смотреть на него бараньими глазами.

И поэтому я ночи ждал уже спокойнее, чем мог бы. Кое-какая команда, которая потихоньку прилаживалась друг к другу, у меня уже образовалась.