Тем вечером мы всё-таки притащили матрас в нашу башню. Не стали никому приказывать, просто мы с Рошером сходили в комнату, которую приготовили для меня, и сняли там матрас с постели — здоровенный и тяжеленный, просто перина какая-то. И долго его вкорячивали наверх по лестнице. Лэрик сначала сверху давал советы, потом спустился и стал нам снизу мешать, потом мы его шуганули — и он над нами издевался и показывал пальцем, пока не вышла Глейза и не начала хихикать уже над ним.
В том смысле, что некоторые августейшие особы даже командовать не умеют толком.
Короче, мы больше ржали и толкались, но матрас всё-таки затащили.
И Лэрик очень скептически на него посмотрел.
— И не делай такое лицо, — сказал я. — Сегодня мы спим здесь, точка. Я не могу снова блоки ставить, второй раз мне просто не поверят. А нам надо уехать завтра.
— Здраво, — задумчиво сказал Лэрик. — А эти? — и кивнул на Глейзу с Рошером.
— Им, может, ничего и не грозит, — сказал я и, уже сказав, сообразил, что могу сильно ошибиться. — А может, и грозит. Если гадам опять будет нечего жрать ночью, они могут и к Глейзе пойти.
— Гадам⁈ — поразился Рошер.
И я им тогда рассказал, что видел и слышал ночью.
— Поэтому я тогда и нарисовал на тебе защиту кровью, — сказал я Лэрику.
— Тебе надо посмотреть и наше с Рошером зеркало, — сказала Глейза. — Не может быть, чтобы меня не контролировали… эти…
— А эти — это кто? — спросил Рошер. — Ребята, я убей не понимаю, что это за твари и откуда они лезут! И что это за баба с нежным голоском… кошмар какой-то… как из какой-то дурацкой книжки про привидений…
Августейшие переглянулись — устало.
— И нечего переглядываться, — сказал я. — Я тоже таким был. Ничего не знал, вообще ничего — а ведь я не простец, я хоть чувствовал! А вы ещё упырём его называли… Да Рошер просто попал ко двору, как цыплёнок в суп — и всё это время его шпыняют со всех сторон. Вот, родители им кормятся, государыня им кормится… Ильсора, кажется, тоже не прочь кусочек отгрызть. А он даже не понимает, что происходит, просто — плохо, тоска, куда ни повернётся — всё не в ту сторону…
— Ну вот, — огорчилась Глейза, притянула Рошера к себе и потёрлась щекой о его щёку. — Так больше не будет, не думай…
Рошера тронуло, он взглянул благодарно и нежно. Он и не думал злиться или что-то в этом роде. И в этот момент я особенно остро понял, что за Рошера тоже отвечаю.
Он белый и он наш.
— Надо всё время следить, чтобы больше никогда не было, — сказал я. — Вся беда в том, что вы его не понимаете. Вы же другие, вы чувствуете по-другому… он не просекает, а вы его дураком считаете…
Лэрик вздохнул.
— Ладно, сюпруг, — сказал он с грустной улыбкой. — Прости, если что. Так больше точно не будет, мы присмотрим.
Он протянул руку Рошеру — и мы с Глейзой тоже потянулись, или нас потянуло. И ещё раз, когда мы соприкоснулись ладонями, я ощутил этот фейерверк внутри, эту весёлую вспышку Дара, только ещё сильнее и ярче! Словно встала на место важная деталька — и цепь замкнулась, и всё теперь по-настоящему работает!
У Рошера щёки вспыхнули.
— Ого! — удивился он и хихикнул. — Слушайте, фокусники, как вы это делаете? Я как бокал с шипучкой: радость поднимается пузырьками! Это ты, конфетка?
Глейза обняла его за шею и покачала головой.
— Это мы все, — сказал я. — Мы сейчас закончили обряд. Теперь мы впрямь Четверо… такие дела…
— Правда⁈ — обрадовался Лэрик.
— Как Эральд и его друзья? — поражённо спросил Рошер.
У него лицо осветилось изнутри. И Глейза захлопала в ладоши.
— А что вы радуетесь-то? — спросил я и сам улыбнулся. — Ребята, это же клятва. Думаете, нас просто так судьба свела, что ли? У нас ведь есть… цель есть, я думаю. Нам надо что-то важное сделать. Может, Святую Землю спасти, корону или весь мир… а по факту мы себя спасти не очень можем.
— Главное, непонятно, как! — выдал Лэрик так возмущённо, будто судьба ему нарочно не говорит, из вредности.
— Ну, для начала, мессиры, нам как-то надо не угробиться, — сказала Глейза несколько даже кокетливо. И вдруг вздрогнула. — Слушай, Валиен, а ведь Даурин, когда к тебе пристал и проповедовал, что дворец не место для оккультных упражнений… Он ведь про зеркало говорил же! Ты защиту нарисовал. Это и есть оккультное упражнение, да? Я тогда как-то пропустила, а сейчас…
— Да, — сказал я. — Первое, что я подумал, если честно. А потом… вдруг у них кто-то по-настоящему чувствительный есть? Тогда я уже наупражнялся достаточно, чтобы заметили. Смотри: принца Эскеля упокоил. С вампиром разговаривал. С Оуэром… между прочим, мой отец здорово испугался за нас задним числом, когда я ему рассказал про Оуэра. Это очень опасное существо… нам просто повезло, что с нами оно стало играть.
— Ничего так… — протянул Лэрик. — Знаете, что? Мы сегодня останемся здесь. Не пойдём к вам, Глейза. Не надо. Может, мы с сюпругом что-нибудь пожрать раздобудем — и сюда принесём, чтоб вам не спускаться. Ну или уж надо всем идти вниз, в подвале до завтра сидеть… но это ведь уже малость перебор, да?
— У меня такое чувство, что сейчас за нами будут присматривать, — сказал я. — Внимательно. И если мы пойдём в подвал, то всем им сообщим: вот, у нас штаб-квартира в подвале, где зеркало и прямая возможность творить всякие оккультные упражнения. И вообще… они запросто решат, что мы слишком умные. И опасные.
— Ну и всё, — сказал Рошер. — Останемся, значит.
— Вы — на диване, — распорядился Лэрик. — А мы с Валиеном на этом матрасе как-нибудь одну ночь промучаемся… Принц и принцесса крови, бездна! Во дворце своих предков! Воззри, Господи, на этот идиотизм и издевательство!
— Если мы вообще будем спать в эту ночь, — вдруг ляпнул я.
И они все посмотрели на меня.
— Вы приготовьтесь, — сказал я. — К чему угодно. Есть у меня ощущение, что мы все очень сильно провинились. И как дальше пойдёт… вообще не представляю. Может, государь прикроет, конечно…
— Скорее бы уже уехать, — вздохнула Глейза.
Никто не стал спорить. При том, что у меня было ощущение, будто бойцы из нас — как из веника винтовка…
А почему казалось, что тут, в башне, безопасно — это я не понимал. Но казалось — и башня очень нравилась Дару. А я уже хорошо понимал, что на него полагаться можно, даже нужно. И положился.
Тем более что было невероятно уютно с моими августейшими и Рошером. Будто своих братьев и сестру нашёл… незнакомое чувство, я ж у мамы один был… а сестрички, дочери Шельда, почему-то… ну, в общем, они очень славные, но с ними и близко ничего подобного я не чувствовал.
И они, по-моему, тоже чувствовали что-то похожее. Мне очень сильно нравилось, что Рошер расслабился и улыбался мечтательно — но без всякой упырячьей изнанки. На него чудо, которое августейшие сотворили на проспекте Милосердия, по моим ощущениям, хорошо подействовало. Я даже стал думать, что вот такие штуки, видимо, вправляют людям мозги — как будто объясняют, зачем на самом деле нужна благодать… Но, с другой стороны, придворные упыри наверняка видели чудеса моих августейших десятками — и на них это никак заметно не повлияло.
Мы разговаривали о мрачных вещах. Сверялись, пытались как-то собрать в кучу всю нашу информацию… ни к чему доброму это не вело, но когда что-то понимаешь, есть некоторая надежда, что сможешь изменить… противостоять…
— Мне, кстати, часто снятся такие твари, как тебе в зеркале почудилось, — сказала Глейза. — Не точно такие, но… что-то вроде насекомых из дыма, с жалом… Они не жалят и не пытаются, просто смотрят. Хотя у них нет глаз, по-моему…
Рошера в это время, по-моему, накрыло полное отчаяние: вот как спасти жену от таких наваждений, когда ты — простец, всех этих тварей и не видел, и представить себе не можешь? Он на меня смотрел с надеждой — что я разберусь, как от них защищаться. Хотел бы я тоже надеяться…
— Я несколько раз прямо слышал, как Даурин отцу говорил: ну вы ж не хотите, чтобы принца снова мучали кошмары, — сказал Лэрик. — Вообще интересно, чей человек Даурин… потому что люди Иерарха — Шельд и Преподобный Хирс. Хирс, конечно, тоже не мармелад, но… Даурин ведь точно от кого-то. Но никогда не говорил вслух, от кого.
— А бывало, что тебя мучили? — спросил я. Душа у меня болела острой болью, как глубокий порез.
— Конечно, — Лэрик воспоминания с лица стряхнул, как паутину, и всё равно я чувствовал, как его гложет… в этом было что-то от резонанса Дара, от моего быстрого понимания с Шельдом. — После заседания какого-нибудь Малого Совета, ага. В детстве приходили и смотрели, как на Глейзу… а в последнее время… не особо хочу говорить. Не просто кошмар, проснуться не выходит.
— Отец всегда знает, — кивнула Глейза. — Мне кажется, он бы предпочёл, чтобы его жрали. Знает — и пытается зайцу подкинуть благодати… только после этих наших снов тяжело приживается…
— Интересно, что им от государя нужно, — сказал я. — Знаете… наверное, это очень грубо прозвучит, но Шельд говорил, что король не правит же…
— Что нужно! Благодать! — рявкнул Лэрик. — Очевидно же! Отец не правит… ну, не знаю… он им всё время нужен! У меня такое чувство, что без него всё, в бездну, остановится! Он нас с Глейзой и мелкой принципиально ни во что не посвящает, просто бережёт, по-моему… но им, Малому Совету, клиру, всем этим упырям, он нужен со страшной силой! И я знаю: им иногда очень важно, чтобы отец согласился на что-то.
— Да, — кивнула Глейза. — И это не о том, чтобы выделить денег из казны на проект, например… другое. Что-то гораздо менее осязаемое. Но мы все видели, как они ходят и клянчат. Умоляют. Или шантажируют.
— Иногда ему удаётся их заболтать, как сегодня Даурина, — подтвердил Лэрик. — А иногда… иногда им приходится жрать… нас… меня… даже подолгу. Помню, однажды, мне было не больше лет, чем спасёнышу этому… несколько дней подряд… Я утром к отцу прихожу, а у него лицо серое, как у этой несчастной тётки… и старое. Он руку протянул, говорит: возьми-ка капельку света… а я думаю: что я возьму, это же последнее…
— А что им надо, ты никогда не подслушивал? — спросил я.
— Ну… — Лэрик задумался. — Понимаешь, вид такой, что им надо просто согласие от него получить. От отца. Чтобы он прямо сказал что-то вроде: ладно, я не против…
— А вам не кажется, что это на обряд похоже? — спросил я.
Ох, и лица ж у них были… Особенно у Рошера. Он даже представить себе не мог — и теперь выглядел, как человек, на которого небо рушится.
— Даже не скрывают, что ведьмаки, — буркнул Лэрик.
— Я сейчас подумала, — Глейза облизнула губы, ей тяжело было выговорить, — я подумала… может, у отца с Шельдом общие дела, потому что Шельд тоже ставил защиту? Как ты, Валиен?
— Шельд такой скрытный! — вздохнул я. — Ещё бы я понимал, когда он всерьёз говорит, когда это сарказм у него, а когда он меня проверяет! Я ж его почти не знаю! Но, по-моему, он может.
— Наверное, старшая права, — сказал Лэрик. — Вы… вы, некроманты, получается, щит. Как Сэдрик был…
— Послушайте, — вдруг осенило меня, — а ещё родственники с благодатью у вас есть? Королевское чудо — это же весь королевский дом…
— Тут сложно, — сказал Лэрик. — Насколько я понимаю, королевское чудо — это дети короля. Оно как-то сильно завязано… с церковными службами, с родством, с правом на трон… Нас всех ведь благословляют в храме Сердца Мира и Святой Розы при нерукотворном образе — и предполагается, что именно в этот момент появляется… вероятность, да, Глейза?
— Случись что-нибудь с отцом, не дай Господь — Лэрика коронуют, а у наших с Рошером будущих детей королевское чудо не проявится или проявится еле-еле, чуть заметно, — сказала Глейза. — Но если, допустим, у нас с Рошером родится мальчик… и с зайцем что-нибудь тоже… то королевское чудо у нашего сына может проявиться сильно и внезапно.
— Дед как-то обмолвился, — задумчиво сказал Лэрик, — что королевское чудо раскрывается по-настоящему только после коронации… не знаю… мне кажется, у меня было всегда. И у сестёр… но все зудят, что мы необычные. У дядьки, например, дар не такой уж и сильный был, с отцом не сравнить, чувствовалось…
— А ещё дед рассказывал, что у Алвина была просто вспышка в день, когда короновали Эральда, — сказала Глейза. — Что Алвин Эральда из смерти вытащил, буквально. А его собственная коронация никакого всплеска не дала… и потом благодать в Алвине еле-еле теплилась… вообще, интересно, да.
— И вот смотрите, — сказал Лэрик, — из принцесс мы же знаем только бабулю Талику…
— Бабуля умерла, когда тебе четыре года было, — сказала Глейза. — Что ты можешь помнить, заяц?
— Благодать! — возмутился Лэрик. — У неё на коленях сидеть было так здорово! От неё прямо пахло благодатью!
— Ладаном от неё пахло, — печально улыбнулась Глейза. — Ну да, ты всегда вопил: «Бабуля, не уезжай!»… Знаете, было время — я думала, что она правильно в монастырь ушла. По крайней мере, упырям не достать… А вот сейчас пытаюсь вспомнить её… смотрю на портреты… невесёлая у неё жизнь была, ребята…
— А наших остальных родственников с благодатью ты вчера видел, — сказал Лэрик. — Почему-то они самые упыри и есть. Все эти двоюродные тётушки, троюродные дядюшки, кузены, кузины, ещё какие-то там… остатки королевского вина: глоток — из колодца, глоток — из болотца…
— Вдруг в голову пришло, — сказал я. — А если они упыри именно потому, что им вечно благодати не хватает? Своя ушла или не унаследовали… и хотят они её, ну… как в других странах к власти рвутся…
— Заметь, ведьмак: у нас не рвутся, — хмыкнул Лэрик. — Вернее, рвутся только такие психи, как принц Бриан… но я сейчас думаю, что ему Эральд, отец Эральда, может, тоже благодати не додал? Просто вот отец дядьку любил, впрямь любил, а Эральд Старший, быть может, недолюбливал Бриана?
— И он счёты свёл? А почему нет…
— Он, быть может, хотел, чтобы его кормила деточка…
— Тогда он был совсем не в своём уме, заяц: сперва продать деточку аду, а потом от благодати ждать…
— Ну что он был малость не в своём, это ясно же…
— А вот интересно, — сказал я, — что за человек был Эральд Старший? Нет, понятно, что отец… но вот сам по себе?
— Его здорово не любили при дворе, — вдруг сказала Глейза.
И тишина. Я сам обалдел.
— А Гектор? — прорезался Рошер.
— Ну… с Гектором они росли же вместе… вот если Эральд Старший Гектора любил, а Бриана — нет… У Гектора был государь-благодать, а брат — в сторонке, вечно голодный…
— Ты не слишком горячо взяла? — поражённо спросил Лэрик.
— Нет, — фыркнула Глейза. — Вот смотри: двор ведь на защиту государя и государыни не кинулся, при том, что Эральд Старший был благой. Я даже представить себе не могу, что он должен был вытворять, чтобы при таком раскладе подданные не рвались умирать за короля…
— Ну так… я не знаю… ад же…
— Заяц, смотри: в летописях, во всех летописях, пишут, что доверие лесных и полевых тварей чуть ли не основной частью королевского чуда было у Эральда Старшего. И женская любовь. А он любил только жену… это хорошо, но что делал с девицами, которые хватались за рукава? А ещё он обожал охоту. При том, что зверьё ему само в руки лезло.
— И Бриан грохнул его на охоте…
— Чего-то мы не знаем об Эральде Старшем, заяц.