Меня забрали с собой на этот бал — я даже слова сказать не успел.

Просто вдруг вокруг оказалась толпа народу. И высоченный Пёс Господень, тоже в белом, светловолосый, с багровым рубцом на обветренном лице, неожиданно сказал мне дружелюбно:

— Здравствуйте, Валиен. Ваш отец о вас рассказывал. Я Шантэр, начальник службы королевской безопасности. Рад вас видеть и рад, что вас приняли государь и их высочества.

— Здравствуйте, мессир, — сказал я и поклонился.

Шантэр был симпатичный. Я чувствовал, как в нём горит тёмный огонь Дара… нет, он был ведьмак, конечно. Ощущение жестокой силы от него шло даже посильнее, чем от Шельда. Но так же, как от Шельда, от него не тянуло упырём.

Я заметил, что и августейшие от него особо не шарахаются. Тут были типы куда неприятнее: какие-то прилизанные пижоны со светописцами, которые снимали, как мы спускаемся по дворцовой лестнице, какие-то сопровождающие вельможи… Мы вышли в дворцовый парк, под мелкий и мерзкий дождь, ветер продувал до костей — на Глейзу и Ильсору тут же накинули пушистые манто, нас прикрыли зонтиками и распахнули дверцы мотора.

И моторы были сливочно-белые «сполох-мотор», ясное дело. Самые шикарные.

Король не поехал, только проводил до мотора Виреллу. И опять мы как-то сами собой разделились: наверное, предполагалось, что Глейза поедет с Ильсорой и королевой, а мы с Лэриком и Рошером — в другом моторе, но вышло так, что королева и Ильсора удобно устроились в одном моторе, а мы вчетвером как-то уместились в другом.

Я — с краешку, тихо радуясь, что Глейза — между Рошером и Лэриком. Потому что прикасаться к Глейзе всё-таки страшновато.

А Преподобному, конечно, отдельный мотор подали. Потому что, если уж так посмотреть, он — практически такая же влиятельная фигура, как мои августейшие. Если не больше. Голос всемогущего клира во дворце.

А свита — в «жучках», «мотор-молния», ну сильно всё-таки попроще. И жандармы на мотопедах. Кортеж королевской семьи.

У меня, наверное, должно дух захватывать, да? Королевский кортеж, всё такое… Но вот не захватывало, было почему-то очень нервно и что-то скребло на сердце. Видимо, потому что мои ребята молчали, а может, потому что постовые жандармы снова останавливали моторы и повозки, чтобы кортеж мог пролететь, а с тротуаров на нас глазели озябшие прохожие.

И я так слегка ушёл в себя, задумался непонятно о чём — и вывел меня из этой задумчивости визг тормозов и резкий гудок клаксона. Мотор стоит, жандарм, спрыгнув с мотопеда, тянет вверх с асфальта тётку какую-то, остальные выхватывают оружие, стригут взглядами толпу — а толпа сама поражена и перепугана.

Глейза закричала:

— Что случилось⁈ — и толкнула Лэрика, чтоб открыл дверцу.

Подбежал Шантэр, Лэрик стекло опустил.

— Какая-то сумасшедшая кинулась под колёса.

— Покалечилась? — спросил Лэрик.

— Кажется, только ушиблась. Водители среагировали оперативно. Угрозы нет, ваше высочество. Продолжаем путь?

— А что будет с женщиной? — спросила Глейза.

— Арестуют. Сейчас здесь будут патрульные.

— Я хочу с ней поговорить, — сказала Глейза.

Голос у неё был такой, что Шантэр, который, видимо, по правилам действовал, растерялся. Тяжело спорить с благой принцессой, понимаю.

— Ваше высочество, ваша матушка… — еле осмелился он.

— Сопроводите матушку в Городское Собрание, мессир Шантэр, — сказала Глейза. — А мы останемся. Открой дверцу, заяц!

Шантэр в лице переменился:

— Ваше прекраснейшее высочество, это может быть опасно… пожалуйста…

Но Лэрик уже открыл и выскочил — и мы за ним.

Жандармы оцепили это место: народу кругом собралось видимо-невидимо, смотрели на Глейзу и на Лэрика потрясённо — но кто их осудит. Жандармы отодвигали их дальше, дальше — а людям очень хотелось глазеть. Хоть одним глазком увидеть августейших, ясно.

Белые мундиры службы безопасности моментально прикрыли нас со всех сторон: первый раз я так близко видел настоящее боевое оружие. Как в светоленте прямо. И один из «жучков» причалил к тротуару, оттуда выскочили эти пижоны со светописцами: снимать, видимо, хронику из жизни августейшего семейства.

А мотор Виреллы и Ильсоры проплыл мимо — и королева ещё успела кинуть невероятно неодобрительный взгляд. Следом, так же медленно, проплыл Преподобный — не столько неодобрительный, сколько, судя по лицу, пытался понять, что происходит.

Глейза скинула шубку на руки Рошеру и прошла вперёд, стремительно, как всегда ходила — мы с Лэриком за ней едва поспевали. А там тётка так и сидела на мокром асфальте, лицо у неё было серое, выцветшее и угасшее — и совершенно безумный взгляд.

На Глейзу с Лэриком.

Но тётка не пожирала августейших глазами, как упырь. Чудовищная боль у неё во взгляде была и такая же чудовищная надежда. При том, что тётку держали на прицеле двое жандармов — плевать она на них хотела. Она их просто не видела.

— Вставайте, мэтресса, — сказал Лэрик, подходя. — Холодно, простудитесь.

Протянул руку — но тётка не посмела коснуться. Начала вставать, опираясь на асфальт, охнула — и её серое лицо стало почти белым, как мокрый мел.

— Локтем ударилась, — сказал Лэрик Глейзе и довольно бесцеремонно поднял тётку под мышки. — Не дёргайтесь, мэтресса. Сейчас.

По-моему, тётке стало легче сразу, как Лэрик к ней прикоснулся: её лицо начало розоветь, видно было, как отпускает страшное напряжение. А когда Лэрик взял её за локоть — по лицу у бедолаги как будто светлый блик прошёл.

Кто-то из свиты щёлкнул светописцами у нас за спинами. И толпа за оцеплением подалась вперёд — до них, наверное, тоже долетали капельки благодати. Лица у людей были… если бы кто-то грохнулся на колени и начал вслух молиться — я бы не удивился вообще.

А тётка выпрямилась, насколько смогла. Я её наконец толком рассмотрел: на ней был старенький плащ, не особо по погоде, который она ещё и измазала, когда падала. Не только простушка — вдвойне простушка. Концы с концами сводит.

— Вы зачем это сделали, мэтресса? — спросила Глейза.

Тётка сделала такое движение, будто хотела либо снова сесть на асфальт, либо на колени упасть, но Лэрик её удержал.

— Ваше прекраснейшее… — пролепетала она, еле-еле выговорила. — Сын!

— О! — воскликнул Лэрик.

— Понятно, — тут же сказала Глейза. — А где он? Ведь где-то рядом, верно?

— Там, — выдохнула тётка, показала трясущейся рукой. — Там, у… у парикмахерской… на лавочке…

Глейза взглянула на жандармов — и двое тут же ломанули через оцепление и толпу. И приволокли волоком, так что носки его ботинок скребли по асфальту.

Парень у них в руках висел, как тряпичная игрушка. Жандармы попытались поставить его на ноги — и он встал с третьей попытки, не особо уверенно. Стоял, скособоченный, с тем ужасным выражением лица, которое бывает у сильно скорбных на голову — беспомощным и испуганным, и челюсть отвисла, и струйка слюны тянулась до воротника.

Помладше нас. Лет, может, двенадцати или около того.

И тётка смотрела на него и на жандармов с мукой, с ужасом, без надежды уже.

Августейшие перестали обращать на неё внимание. Похоже, поняли, что спрашивать бесполезно: ей просто не выговорить — от страха, от боли этой, от благодати, которая сейчас их окружала чуть ли не глазами заметным звёздным туманом…

Они переглянулись.

— С рождения, думаешь? — спросил Лэрик.

— Точно нет, — Глейза мотнула головой. — Тяжёлые травмы, видишь же.

— Не вижу. Но… О, да, точно… голова… и вот тут…

— Били по голове, заяц. И ломали рёбра. Смотри, — Глейза подошла ближе, отвела в сторону спутанную русую чёлку. Красный шрам на виске уходил под волосы куда-то. — Сравнительно недавно.

Лэрик дотронулся до шрама.

— Ну да. Может, летом. Или весной.

Калека поднял голову и попытался улыбнуться. Смотреть было совершенно нестерпимо.

— Справишься? — спросил Лэрик.

— Тяжело. Давай вместе? Ты — грудь, я — голову.

— Ему сесть бы… Упадёт ведь.

— Давай его в мотор… Мальчик, как тебя зовут? Пойдём с нами? — непривычно ласково сказала Глейза и тихонько потянула калеку за рукав.

И он за ней пошёл! Кривыми какими-то, ломкими шагами — Лэрик подхватил его под руку — и они потихоньку дошли до мотора. Рошер распахнул дверь — Лэрик и Глейза усадили калеку на заднее сиденье, боком, ногами на улицу.

— О! — сказал Лэрик. — Хорошо. Начали.

— Давай, — Глейза положила ладони на голову калеки, закрыла пальцами жуткий шрам, вдохнула. — Господи Вседержитель, дай сил Твоих нашим рукам!

— Ага, — Лэрик присел на корточки, расстегнул потрёпанную куртейку калеки и сунул свои ладони под неё. — Дай сил Твоих, пожалуйста!

Так я первый раз и увидел, как они используют благодать по-настоящему, целенаправленно, для конкретного дела. Зрелище было фантастическое, настолько удивительное, что я не понял сразу, отчего толпа не кинулась на колени вместе с жандармами — чудо же! Но почти тут же сообразил: это я не глазами вижу, а Даром.

Этот искристый световой поток. Он, наверное, впрямь шёл с небес, но становился мне виден только чуть выше крыши мотора. Он шёл через крышу, через руки моих августейших, через тело несчастного парня — его глаза были закрыты, лицо подёргивалось, словно в мелких судорогах, а голова мерцала, как матовое стекло, за которым горели свечи. То у виска ярче, то на лбу ярче… А грудь, которой касался Лэрик, светилась сквозь одежду, более равномерно, красноватым, как светятся пальцы, если смотреть сквозь них на яркий свет.

Лица августейших за минуты заострились и осунулись, как от тяжёлой болезни — особенно у Глейзы. Она выглядела человеком, который, например, собирает под увеличительным стеклом очень сложный и очень хрупкий механизм — вся была нацелена в одну точку, куда-то вглубь тела калеки. Лэрик чуть двигал руками, будто разглаживал световой поток у парня на рёбрах — и от напряжения у него капли пота выступили на лбу, хоть было сыро и холодно, а августейшие стояли рядом с мотором на ветру и под мелким дождём в одних костюмах.

Я сам уже околел от холода. Мне страшно хотелось отобрать у Рошера шубку Глейзы и хоть плечи ей прикрыть, но я боялся, что стоит шевельнуться — и всё, конец чуду и калеке заодно.

Кажется, это длилось страшно долго. Но люди за оцеплением стояли в столбняке каком-то, и лица у них были как на большом молебне. Истовые.

И вдруг всё резко кончилось. Раз — и свет пропал. И снова серая хмурь. А калека провёл ладонью по лицу и открыл глаза.

Ясные и живые серые глаза. И лицо ожило. Он увидел Глейзу — и улыбнулся, ярчайше. Один резец, кажется, выбит, но всё равно очень милая улыбка, чуточку смущённая.

— Девочка, а ты кто? Ой…

— Всё! — выдохнула Глейза и тут же затряслась от холода.

И мы с Рошером её просто укутали шубкой с двух сторон.

— Жарко, — сказал Лэрик, вытер пот и потянул вниз галстук, ослабляя узел. — И спать охота. Бал-то — тю-тю…

— Парень, это принц и принцесса, — улыбнулся Рошер. — Ты как чувствуешь себя?

— Хорошо… — пробормотал пациент августейших. — Только ничего не помню. Как я попал-то сюда? То ли мама меня привела… то ли жандармы тащили… — и смущённо хихикнул.

Вот тут-то тётка, которая маячила где-то на заднем плане, и кинулась августейшим в ноги. Обняла колени Глейзы, понесла через рыдания, что «век Бога молить, спаси Господь, ваше высочество» — сбивчивой судорожной скороговоркой. А у Глейзы силы кончились совсем, она почти лежала у Рошера на груди, будто её ноги не держат.

Белые охранники стояли вокруг, но не лезли, а у Рошера были заняты руки. Отцеплять тётку пришлось мне — и она уже за меня обещала Бога молить, просто за компанию. А её сын смотрел на всё это совершенно ошалевшими глазами.

Он просто не понимал, что за ерунда тут творится. Он, похоже, очень плохо соображал, когда его сюда тащили.

— Ребёнок, — сказал я ему, — мама тебе объяснит всё. Пусти принцессу сесть, она очень устала.

Он легко вскочил:

— Ой, вы садитесь, конечно, что ж я…

Рошер усадил Глейзу, она улыбнулась натянуто и вымученно:

— Что-то я кончилась на сегодня… молодцы мы, заяц. Что там с его матерью?

— Я узнаю, — сказал я. — Отдохните и погрейтесь.

И вот когда Лэрик тоже сел в мотор и Рошер сгрёб августейших в охапку, чтобы помочь им отогреться, я наконец осознал, что происходит. В подробностях.

Эта тётка своего сына спасла, да. А улица уже с полчаса как перекрыта. И ей сейчас прилетит как минимум штраф, а то и тюремный срок на пару недель, за вопиющее нарушение общественного порядка. Я уж не говорю о том, что оцепление и толпа… хотя эти типы со светописцами теперь щёлкали пришедшего в себя парнишку — а он никак не мог сообразить, что ему надо делать-то.

Жандармы допрашивали тётку, но отвлеклись на меня.

Я ж с августейшими — значит, важная птица. Надо мне подчиняться на всякий случай.

— Я ничего, — сказал я. — Я слушаю просто.

— Продолжай, — рыкнул жандарм.

— Солана из дома Доброго Дождя, — пролепетала тётка. — Сын единственный… Аглир… а муж в ссылке…

— Так, — немедленно напрягся жандарм. — За что приговорён?

— Ну вот… — еле выговорила тётка, снова бледнея, — арестовали-то за ересь… а процесс был закрытый. И выписку из приговора уже прислали, что за государственную измену. Двадцать лет ссылки, без гражданских прав… Ох, мессир жандарм, он просто пьяный дурак, сболтнул…

Жандармы переглянулись.

— Вот тебе и мамочка заботливая, — сказал тот, что до сих пор молчал. — Бабу и парня — в наш мотор. И снимайте оцепление, пусть их высочества едут, и так уже тут…

— А парня за что? — удивился я. — Он же ещё мелкий гвоздик! Да ещё больной был, не в себе — преступника нашли! Как хотите, мессиры, парня я заберу. А насчёт тётки — я у их высочеств уточню ещё.

Мне козырнули. Однако! Я впрямь большое начальство теперь, надо же… Но сейчас это было нам на руку. Я побежал к мотору августейших — там эти, со светописцами и фонографом, допрашивали бедолагу Аглира ровно так же, как жандармы — его мать бедную. И ровно так же он потерялся, перепугался и бормотал:

— Да я не помню ничего, мессиры! Так только… ерунду всякую… как в больнице лежал… дома потом… а тут… я даже не помню, как мы с мамой сюда пришли…

Белая охрана оттеснила их всех от мотора: охраняла августейших, что, обнимая Рошера, дремали на заднем сиденье. Рошер открыл мне дверь.

— Эй, — сказал я. — Рошер, ты мне нужен, выйди.

Рошер осторожно высвободился из рук августейших, перебрался через ноги Лэрика и вышел, а эти — то ли газетёры, то ли впрямь из радиокомитета — радостно переключились на нас.

— Парня в наш мотор никак не запихать, — сказал я. — Поэтому я его сейчас заберу. Мы ведь во дворец возвращаемся?

— Ага, — сказал Рошер. — Они устали очень.

— Ну вот и спасёныша возьмём, — сказал я. — Шугани, пожалуйста, этих, а? Чтоб нас в свой мотор пустили, меня и Аглира. А я всё расскажу, когда доберёмся.

Рошер если и удивился, то виду не подал и немедленно пошёл к «жучку» распоряжаться — и за ним тут же отошли двое белых из личной охраны. А Аглир взглянул на меня уже далеко не так жизнерадостно, как в первый момент после чуда:

— А меня куда, мессир?

— В королевский дворец, — сказал я. — Пока что.

— А маму?

Я вздохнул.

— Слушай, ну, мама пока в жандармском управлении посидит. Мы разберёмся, не волнуйся.

Он кивал и психовал, а я думал: вот мне бы так сказали, что мама в жандармском управлении, разберёмся… я бы сам уже от тревоги с ума сошёл на его месте.

— Ничего, — сказал я. — Мы правда разберёмся.

— А они правда принц и принцесса? — шёпотом спросил Аглир.

— Угу, — сказал я.

Ещё один повод как следует психануть. Вот так вот приходишь в себя после долгой тяжёлой болезни — посреди проспекта Милосердия, всё перекрыто, жандармское оцепление, толпа народу, дождь, а тебе в самый нос щёлкают светописцами и спрашивают: и что ты чувствуешь после чуда Божьего?

Выездной дурдом.

— Идите сюда! — крикнул Рошер.

Мы подошли — и белый распахнул дверь перед оторопевшим Аглиром. Другой занял место водителя.

— Садись, чего ждёшь, — сказал я. — Рошер, ты с высочествами поедешь?

Глупо было и спрашивать. Он проследил, чтобы нас нормально устроили, и свалил. И уже через две минуты и королевский мотор, и наш, и белая стража, и жандармы эскорта на мотопедах развернулись и покатили обратно во дворец. Вот так, значит, я и побывал на благотворительном балу в обществе августейших особ.

А Аглир устроился на сиденье, как воробей на веточке — сидел и хохлился. И спросил меня тихонько:

— А вы, мессир, кто?

— Да никто, — сказал я. — Второй день как королевский паж, а так — просто дружу с ними. Они очень славные, ты же видел.

— Но отец… — заикнулся Аглир.

И я тут же подумал, что водитель мотора просто по должности навострит уши.

— Потом поговорим, — сказал я.

И он понял моментально. Заткнулся и стал смотреть на дорогу.