Потом мы все сидели в башне. Самое надёжное место — ну не в подвал же его тащить.

Он и в кресле сидел, как нахохленный воробей. Под его заношенной куртейкой оказалась рубашка, из которой он уже давным-давно вырос, рукава уже стали сильно коротки — и ему было очень неловко. А ещё я заметил, какой он худющий.

Был бы Аглир щенком — всё было бы намного проще.

— Так вот, я подумал, что нельзя его там оставлять, — сказал я. — Потому что жандармы уже нацелились прихватить его вместе с матерью. Я понимаю, что его-то не сошлют, конечно, но в Училище Благонравия он запросто может угодить.

— По идее, его мать тоже сослать не должны, — сказал Рошер. Он встряхнулся и выглядел очень здраво. — Это, наверное, просто нарушение общественного спокойствия, да?

— Серьёзное, правда, — сказал я. — На полчаса, если не больше, перекрыли улицу.

— Держите в обе руки, — мрачно сказал Лэрик. — Могут обвинить в намерении совершить устрашающее злодеяние в отношении государыни. Она перед моторами на мостовую кинулась. Дело такое… как повернуть.

— Да ну, — сказала Глейза и зевнула. — Спать охота, глаза сами закрываются… с чего им так поворачивать, заяц? В сегодняшних газетах светокарточки этого парнишки будут. Божье чудо. Напишут: мать, рискуя собой…

— У него отец — ссыльный, — сказал я. — Двадцать лет ссылки без прав. Государственная измена.

И тишина.

— Ого… — пробормотал Лэрик.

Аглир в этот момент явно очень хотел исчезнуть. Совсем. Просто провалиться сквозь землю — и как не было.

— А что, он аристократ? — спросила Глейза. — С серьёзными полномочиями? Кто твой отец-то, Аглир?

— Он на военном заводе работал, — еле произнёс Аглир. — Подписку давал. Он токарем работал.

— Где-то лишнего сболтнул, — мрачно сказал Лэрик. — Ничего не сделаешь. И мы не сделаем. На военном заводе, дело такое… В газетах напишут, конечно, чудо же… много народу видело, да и вообще — ну полезно. Престиж, ля-ля-ля… Но без имён. Как бы его мать ещё не сослали… а его — в Училище Благонравия, вообще без вопросов.

— Я там уже был, — вдруг сказал Аглир. — Меня из нормальной школы перевели сразу после суда. Это там… — и дотронулся до головы.

— Ты дрался, что ли? — спросил Рошер.

Он, похоже, был несколько даже в ступоре от происходящего.

— Со всеми сразу, что ли? — Аглир вздохнул. — Пупок развяжется драться с целым классом. А они мне сразу: вы богатые, твой отец военные тайны Перелесью продал, делись давай. Интересно, чем я поделюсь? Ничего он не продавал, он пил как зараза! Вот и наболтал чего-то, либо пьяный, либо с похмелья… А мама ещё продала всё что можно, чтобы заплатить за адвоката… а всё равно… процесс был закрытый, вообще ничего не вышло. А маму потом с работы выгнали, она была библиотекарем, а сейчас уборщица, лестницы моет…

— Вот! — сказал Лэрик. — Они ему башку разбили, его матери отдали чуть живого… и что ей делать? Только под машину и кидаться…

— Интересно, — вдруг пришло мне в голову, — а как пропойцу вообще догадались взять на военный завод? Где подписку о неразглашении дают? Ханыге стоит надраться — он контроль потеряет и начнёт трындеть… о чём угодно. Может, он особенно и не виноват…

— Так он не пил, когда устраивался, — грустно сказал Аглир. — Вообще нисколько, разве что — капельку эля, с мамой в праздник… Это он там начал. Прямо до полусмерти нажирался, сначала в выходные только, а потом каждый день начал приходить вдетый. Нажрётся и в слёзы: все мы прокляты, весь наш мир — адово преддверье… Его же за ересь арестовали. Мы с мамой думали: ну два года благочестивых трудов дадут, ну даже пять… А вышло вот… Двадцать лет ссылки без прав — всё равно что умер. Никогда больше не увидим, дурака пьяного…

Обхватил голову руками и скрутился в узел в кресле.

— Надо с отцом поговорить, — сделала вывод Глейза. — Больше тут ничем не помочь.

— Я слышал, на военных заводах платят неплохо. С чего б ему спиваться… — задумчиво и грустно сказал Рошер.

— Ну вот же появились деньги на спиртное, — пояснил Лэрик с досадой.

— Не уверен, — сказал я. — Плохо ему было отчего-то. Когда пьют на радостях от больших денег — по-моему, не плачут, что мы прокляты. Кого-то это мне напоминает, знаешь ли… Но сейчас не это важно. Аглир в любом случае не виноват, не он же пил и трепался о чём не надо…

— Здраво, — сказал Лэрик. — Отец из-за златолесских послов в Городское Собрание не поехал. Закончит с послами — и пойдём к нему разговаривать. Лишь бы Даурин не влез… а ведь точно влезет.

— Ещё бы с моим отцом поговорить, — сказал я. — По телефону позвонить ему… Во дворце же должен быть аппарат?

— Пхе! — Лэрик махнул рукой. — Сколько угодно, даже у меня в кабинете! Только там коммутатор, весь дворец через минуту узнает, что мы Шельду звонили.

— Если бы записку ему написать… Может, он придёт?

— Если бы он мог, пообещал бы завтра прийти с нами прощаться, — сказал Лэрик. — Надо как-то всё до завтра провернуть, чтоб за парнем кто-то присмотрел, пока мы в отъезде… иначе ведь… паршиво всё будет.

— Валиен, — вдруг решительно сказал Рошер, — пиши записку. А я найду Шельда и передам. И ситуацию объясню.

Глейза поцеловала его в щёку — а Рошер даже не ухмыльнулся по-идиотски, только взглянул на неё нежно. Ему вся эта история почему-то очень сильно помогла, а чем — я не мог понять.

Я вытащил блокнот для этюдов, отыскал у высочеств на столе достаточно острый карандаш и написал: «Отец, прости, что отвлекаю от дел, но мне и вообще нам всем очень, очень сильно нужна твоя помощь. Тебе Рошер всё расскажет. Пожалуйста, пожалуйста, приди. А то государь же всё переиграл, мы уезжаем уже завтра — и нам придётся бросить человека в беде».

И вся моя команда прочла.

— Да, — сказал Лэрик. — Дай карандашик.

И приписал: «Мессир Шельд, я тоже вас очень прошу. Принц Лэрик». И вот тогда уже мы свернули записку, отдали Рошеру, Глейза ещё раз его поцеловала — и он удрал бегом.

— Ну не говорил ли я, что Рошеру цены нет? — улыбнулся Лэрик. — Если Шельд будет участвовать, может, что-то и получится.

— Если будет, — сказала Глейза. — Вот скажет: ваш найдёныш — вы и разбирайтесь… И кстати: он ведь, наверное, ужасно голодный. Ты же голодный, Аглир?

— Я ничего, — сказал Аглир. — Вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

А я смотрел на него и думал: вот в него мои августейшие благодати вкачали — прямо много и заметно. А он не пытается тянуть ещё, не рыдает, не цепляется и не заискивает… То ли реально хороший парень будет, когда вырастет, то ли в беде у людей вся благодать идёт на то, чтобы хоть как-то себя починить. Не до кайфа.

— Конечно, голодный, — сказал Лэрик. — Спускаемся ко мне, будем кормить это чудо после чуда.

Это мне показалось в чём-то даже самоотверженнее, чем кинуться на помощь там, посреди улицы. Потому что я знал, чего августейшим стоит спускаться из башни днём, своё безопасное место покидать — и идти туда, где непременно придётся общаться с упырями. Но мы спустились, а Лэрик даже договорился с кем-то из прислуги насчёт обеда. И они с Глейзой кормили Аглира так же, как лечили.

А он впрямь был ужасно голодный. И очень, очень старался не жрать всё подряд, а как-то хоть отчасти придерживаться этикета. Но вообще Аглир впрямь был парень из рабочего квартала, потому что как-то не очень уверенно управлялся с вилкой и ножом, чувствовалось, что привык есть одной вилкой или ложкой, как обычно едят ребята попроще.

Но каким бы Аглир ни был голодным — и давно голодным, по-моему — всё равно его тянуло рассматривать моих августейших. Они его отвлекали от еды. Он так на них смотрел, что я подумал: он, кажется, уже давно ничему из газетных статей, радиопередач или светолент особо не верит — а тут вдруг оказалось, что принц и принцесса именно такие, как пишут в газетах.

Удивительно же, ну!

А им впрямь было важно и принципиально. Без всяких скидок.

— Странно, что у вас ещё толпа спасённых не завелась, — сказал я. — Неужели Аглир первый?

— Просто все остальные более или менее пристроены, — сказала Глейза. — Приютских детей мы вытаскивали, да, заяц? Из больницы Святого Оглена для неизлечимых вытаскивали… мы с зайцем туда с некоторых пор на все престольные праздники ездим, возим гостинцы и смотрим, нельзя ли кого-нибудь вытащить… Но приютские — они ведь живут в приюте, у них крыша над головой и еда, хоть это и не самая счастливая жизнь. А из больниц люди просто возвращаются домой…

— Мать его жалко, — мрачно сказал Лэрик. — Это же геройство, если честно. Она так выскочила, что запросто могла под мотор попасть. А теперь вот ей грозит тюрьма или даже ссылка… за то, по сути, что сына спасала…

— Расскажем отцу, — сказала Глейза. — А если подключится Шельд, мы точно…

И не договорила. Потому что, на самом-то деле, вовсе не точно.

Сделать-то мы не могли ничего. Мы могли только ждать — а ждать хуже некуда, лучше уж делать что-нибудь, всё равно что. К тому же меня мучали мысли, разом и странные, и прямо жуткие.

Что отец Аглира канифолил, как несчастный принц Эскель — и его пробивало на точно такую же брань, на слёзы и на мысли об аде. А откуда у работяги мысли об аде? Работяга должен думать о благодати. Мы на Святой Земле или нет?

Это, получается, его военный завод навёл на мысли об аде?

Может, там в начальстве — ведьмаки? Или оружие какое-нибудь такое… не слишком-то… Хотя, если здраво рассуждать, всё оружие — для того, чтобы людей убивать, так что всё оно по существу от ада, ничего в нём божеского нет изначально…

С другой стороны, а если нападут — как защищаться? Словом Божьим?..

— Скорее бы Рошер вернулся, — сказала Глейза.

Лэрик тут же ввернул, что она соскучилась по сюпругу — и где бы это записать, они начали хихикать и друг друга дразнить, а я тоже думал, что ужасно хочу, чтобы Рошер вернулся скорее.

Но нас позвали к королю — а его всё не было.

— Аглира берём? — спросил Лэрик.

Аглир осознал. У него аж ноги подкосились.

— Нет, — сказала Глейза. — Я с ним тут посижу. Идите вдвоём.

Лэрик посмотрел на меня — а я кивнул.

— Представляешь, каково простецу будет разговаривать с королём, если что?

Лэрик на миг задумался — и вдруг тряхнул головой:

— А вот в том и дело! Нет, ребята. Идём все. Во-первых, мне с тобой надёжнее, старшая. А во-вторых, вы заметили, что у Аглира крыша не съезжает? Может, он и простец, но он редкостный. И это будет в нашу пользу, если что.

— Ладно, — шепнул Аглир побелевшими губами. — Я это… я пойду, конечно, если надо…

Я его обнял за плечо. Подумал: может, так ему будет чуть-чуть спокойнее. По-моему, и стало — он посмотрел на меня благодарно.

Вдохнули, выдохнули — пошли.

Шли и думали: скорее бы вернулся Рошер! Хоть узнали бы, будет Шельд участвовать или нет. А то…

Не знаю, как августейшим, а мне было дико страшно. Как за себя. А Аглир тронул мою руку, будто за руку хотел взять, но устыдился и не посмел. Но я очень хорошо себе представлял, каково ему сейчас.

И понимал: если бы не Шельд, быть бы мне… даже не на его месте, а сильно хуже.