Утром меня снова разбудил Лэрик, взъерошенный, весёлый и удивлённый.

— Слушай, ты что… это ты делал у меня чертежи на физиономии⁈ Кровью⁈

— Ага, — сказал я, пытаясь проморгаться.

Мой пижонский пиджак небесного цвета валялся на кресле, а штаны и рубашка оказались такими помятыми, будто их кто-то жевал, выплюнул — и они так и засохли. Но чувствовал я себя просто прекрасно, разве что поспал бы ещё часок.

— И на тебе чертежи⁈ — то ли ужаснулся, то ли восхитился Лэрик. — Когда ты успел?

— Они сработали, — сказал я. — И ты тоже чувствуешь?

— Похоже на то, — Лэрик взглянул на себя в зеркало. — Но теперь-то мне можно умыться, а? А то я Глейзу испугаю. Как язычник или дикарь какой-то…

— Угу, — сказал я. — Мне тоже надо.

— Тебе передали, — сказал Лэрик и кивнул на чемодан, стоящий у двери в спальню. — Надеюсь, никто не вздумал обыскивать твои вещички… хотя я бы не удивился, если бы всё-таки. Как думаешь, Шельд передал что-то волшебное?

— Волшебные штаны и чистую рубашку, — сказал я. — Посмотри на меня! Такой вид, будто я в канаве спал после попойки.

— Слишком чистый для канавы, — возразил Лэрик. — А штаны с рубашкой я бы тебе нашёл, Шельду и утруждаться не стоило.

Я присел на корточки и открыл чемодан.

Нет, там реально было чистое бельё. Но не только.

Мамин подарок, старая книжка «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге». И мой блокнот мой для этюдов. У меня аж горло перехватило. Шельд всё понимал. Вообще всё.

Я взял в руки книжку и поднёс к лицу. От неё пахло старым домом на улице Святого Иля. И мамой, мамиными духами почему-то. Я открыл — и из книги выпорхнул листок.

Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.

«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.

Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.

Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.

«Спасибо, отец», — подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.

Но сам-то он… он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!

Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.

— Блокнот посмотри, — посоветовал Лэрик.

Мне показалось, что он тоже всё понимает… ну, чувствует, по крайней мере.

Я взял блокнот — и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.

Я листанул ещё разок — нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами — каждая заглавная словно сдвоена — будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.

«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».

Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения — а ведь может быть, что и в курсе… то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.

Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.

И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.

— А общий друг, — сказал я тихонько вслух, — это ты знаешь, кто.

Лэрик кивнул.

— Лео, — сказал он без звука, одними губами. И громче: — Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина — отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?

— Не знаю, — сказал я. — Но я возьму. Ну… на память. Виды рисовать.

И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть… надо быть по форме. Там упырей будет валом… газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные… вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!

— Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈

— Приличных слов не хватает, — мрачно сказал Лэрик. — Опять старшая есть не сможет… ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.

— Мне, наверное, ехать нельзя, — вякнул я.

— Можно! — возмутился Лэрик. — Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.

Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.

Глейза сияла. То, как она мерцала вчера, просто в счёт не шло: благодать окружала её звёздным туманом, ощущалась в воздухе, как солнечный свет, как запах ландышей или сирени. Рошер смотрел на неё, словно на нерукотворный образ.

— Все живы, уже хорошо, — удовлетворённо заключил Лэрик.

— Глейза не сердится и не огорчается, — сказал Рошер с предельно счастливой и дурацкой улыбкой.

— Ага, — сказала Глейза. Всё с той же тревожной взвинченностью в тоне. — Я его бью. И как-то держимся. Но вы видите?

— Рошер, — сказал я, — ты как?

Он встряхнулся, как птица, провёл ладонями по лицу — очнулся.

— Лучше, — сказал почти нормальным тоном. — Намного.

— Цепляться и хныкать — пытается, — вздохнула Глейза. — Если огреть подушкой — приходит в себя. Но нельзя же его лупить всё время!

— На него Валиен хорошо действует, — хихикнул Лэрик. — С собой берите.

Рассмеялись оба. Как будто не совсем ужасно.

— Может, он привыкнет, — сказал я. — Ты как думаешь, Рошер: привыкнешь?

Рошер пожал плечами, улыбаясь.

— Тяжело привыкнуть, когда рядом Звёздная Дева. Сердитая. Не знаю, — и взглянул на нас с Лэриком странно. Не совсем ошалевший взгляд всё-таки — и тоже тревожный. — Ну что мне делать, а, парни? Если она всегда сияет! А когда ей хорошо — она прямо ослепительно сияет, её обнимать — как солнце в руках держать…

— Дуралей ты, — грустно сказала Глейза.

— Только не хнычь, только не клянчи, — сказал Лэрик. — Мы выкарабкаемся.

— Вы нас днём одних не оставляйте, — сказал Рошер. — С вами я отвлекаюсь немного.

— А вот сейчас за завтраком с Даурином будем разговаривать — и отвлечёшься в лучшем виде, — сказал Лэрик мрачно. — Сегодня он обязательно нас поймает, гадать не ходи.

— Сопровождать будет, — и Глейза сделала свою гримасу «сейчас вырвет».

— Так, — сказал я. — Мне с ним знакомиться, значит…

— Только не геройствуй, — тут же сказал Лэрик.

— Да ну, — хмыкнул я и соорудил выражение лица «благонравный отрок». То есть совершенно баранье. — Чё я-то? Я ничё абсолютно.

Это их всех рассмешило. Я даже с удовольствием почувствовал, как сошло напряжение. И тут королевский мажордом — или как их тут зовут — нас всех в столовую позвал.

Забавно мы выглядели, сказал бы я. Мои августейшие были в белом, мне тоже принесли белый костюм, Рошер — в парадной форме с дворцовым серебряным аксельбантом. Такие мы белоснежные вестники все. А Лэрик по дороге ворчал, что ненавидит белое, что ещё ни одного такого дурацкого мероприятия не было, чтобы их белые костюмы кто-нибудь не изгадил, чтобы собака не оперлась грязными лапами Глейзе на юбку или какой-нибудь милый ребёнок не полез обниматься к Лэрику с руками в варенье.

— Нам нужно носить что-то немаркое, — бормотал он. — Что-нибудь такое буренькое вроде серенького, а?

— Глейзе серый очень идёт, — сказал Рошер. — И мой мундир.

— В следующий раз поменяемся тряпками, — хихикнула Глейза. — Вот же рожи были бы у упырей, да?

Настраивали себя, настраивали… А у меня всё равно в животе было холодно — и страшно не хотелось самому себе признаться, что я боюсь Даурина.

Даже не столько его, сколько себя. Потому что мне уже заранее хочется ему в рожу заорать: ты же приказал Эскеля убить, тварь ты ползучая! И как мне этого не сделать…

Лео был прав: геройствовать мне хотелось со страшной силой.

А Шельд написал: осторожно и решительно.

Ну вот так и буду.

Так мы и пришли в столовую. И король сказал весело:

— Ого, пришли четверо!

Так это прозвучало, что у меня аж щёки загорелись. Я почувствовал, как это нас погрело, всех — я уже на своих августейших и на Рошера настроился до смешного. Даже лиц не надо видеть — я по их дыханию чувствовал, как у них дух захватило.

Но королева как-то не восхитилась, а Ильсора сделала такое особое движение губами — ну как девушки делают, когда хотят сказать «вот ещё!» или фыркнуть, но считают, что это невежливо.

Зато духовник улыбнулся благостно.

Видел я таких Преподобных. Особая порода Преподобных, просто в городе они не водятся, они существуют только во всяких президиумах и комиссиях. Чтобы такой в храме служил — я вообще ни разу не видел, но вот где-нибудь на митинге или на Уроке Благочестия перед школярами — постоянно. Именно такие. Истину вещают.

Немолодые, но моложавые. И какие-то особенно гладкие, холёные. Если лысые — лысина лоснится, если бородатые — борода шикарно седая, как у пророков из Писания. Общее выражение — благостное, улыбочка, зубы белые…

Исповедоваться такому — ну нет уж, я лучше постовому жандарму исповедуюсь.

— Я вижу, вы в добром здравии и расположении духа, дети мои? — сказал Даурин августейшим. Довольный такой…

Они поздоровались только кивками, а Даурин их благословить не подумал даже. Его вообще не интересовало. Он разглядывал Рошера, как Рошер отодвигает Глейзе стул и что они впрямь собираются есть, оба.

Редкое, видимо, зрелище. Потому что и Кеннет смотрел, и королева искоса поглядывала.

— Я налила сливок и передумала, — сказала Глейза. — Хочу только с мёдом. Выпьешь? — и протянула Рошеру свою чашку с кавойе.

— Как Божью милость, — улыбнулся Рошер и даже не слишком идиотской улыбкой.

— Вы точно помирились, сердитая звезда моя, — как-то успокоенно, удовлетворённо сказал король. — Отлично. Я рад.

— Почему-то Глейза всегда звезда твоя, — сказала Ильсора обиженно. — Хотя она и злая. А я?

— А ты моя весёлая звёздочка, — сказал Кеннет, улыбнувшись ей.

Но Ильсору это, по-моему, не особенно обрадовало.

Сейчас, когда они сидели рядом, Глейза и Ильсора, я пытался смотреть на них через Дар — и мне померещилось, что в Глейзе горит мерцающий тёплый огонёк свечи, а огонёк в Ильсоре гораздо ярче и резче, как крохотная электрическая лампочка. Я увлёкся, любуясь — и случайно посмотрел на Даурина.

И чуть не шарахнулся.

От него тащило, как от Хэтрика, только Хэтрик был просто страшный и про него хотелось сказать «тварь», а Даурин будто пытался вот это, эту чёрную воронку внутри, замазать мёдом или вареньем — и от этого был какой-то липкий.

И ещё. В Хэтрике, как бы он ни был плох, горел тёмный огонь. А в Даурине даже золы не было — дыра, а вокруг слякоть. Наверное, поэтому он не заметил, что я пытаюсь лезть к нему внутрь, только обратил внимание, что смотрю на него.

— Очень рад знакомству с вами, мессир Валиен, — сказал он. — Ваш отец человек очень почтенный… и в высшей степени достойно поступил с вашей матушкой… Это делает ему честь…

В смысле, «достойно»⁈

— Воспитывая вас и принимая участие в вашем будущем, он искупает их общий грех, — улыбаясь, пояснил Даурин.

А, ну да.

По-моему, Даурин здорово удивился, что мне до лампочки все эти разглагольствования. Ой, Преподобный отец, а это вы меня взбесить хотели? Ну вот, неудачно получилось как: а мне не стыдно. Ни за маму, ни за отца. Я притерпелся уже. Просчёт у вас вышел.

Мы переглянулись с Лэриком — и Лэрик выдал тут же:

— А я-то подумал, что Шельд молодец из-за того, какой ты! Ну в смысле, что ты у него неплохо получился!

— Не поверите, ваше прекраснейшее высочество, — сказал я, — и я тоже так подумал. Слово в слово!

Даурин побагровел. Рошер чуть кавойе не выплюнул.

— Полегче! — хихикнула Глейза. — Вы моего мужа убьёте!

— Меня так просто не убьёшь, конфетка, — сказал Рошер самодовольно. — Я тоже могу болтать всякую пошлятину. Хочешь?

— Молодец, сюпруг! — закричал Лэрик. — Делаешь успехи, только в другой раз не спрашивай, болтай сразу!

Ильсора определённо думала: «они взбесились», а Вирелла не просто думала, её прямо подмывало это сказать, но Кеннет улыбался.

Вирелла с наслаждением угробила бы радость нам, но не хотела огорчать мужа. Может, она и была упырём, но короля впрямь любила.

— Мне совершенно необходимо побеседовать с вами наедине, мессир Валиен, — сказал Даурин, беря себя в руки.

— А зачем? — удивился я. — Если вы хотите что-то спросить или сказать, так говорите, Преподобный отче. У меня ни от друзей, ни от государя нет секретов.

— Хорошо, — сказал Даурин с вкрадчивой угрозой в голосе. — Скажите, мессир Валиен, вы ведь отдаёте себе отчёт, что Лиловый Чертог — благое место, где неприемлемы никакие оккультные упражнения?

— Конечно! — истово согласился я. И кивнул. И ещё раз кивнул.

— И тем не менее, позволяете себе…

— Я⁈ — поразился я. — Я оккультное позволяю⁈ Я ж не умею, Преподобный отче! Вам отец не рассказывал? Я же в городе жил, с отчимом и мамой, я вообще в оккультном не смыслю ничего! Не умею. Отец меня учить даже не начал. Так вышло, что он меня представил государю и их высочествам… ну и всё. Я тут и остался, они так решили. Теперь мне вообще учиться негде.

Ох, неужели вы думаете, что я никогда не отмазывался? Думаете, перед Преподобным труднее, чем перед законоучителем? Ха-ха три раза.

— Руки на стол, — приказал Даурин.

— Зачем? — удивился я, но положил.

Хотите посмотреть, резался я или нет? Валяйте. Почти не видно.

— Отец Даурин, — сказал Кеннет с холодком, — не слишком ли вы суровы с юношей?

— Мне кажется, что у юноши под одеждой — некий артефакт, — елейно и злобно сказал Даурин. — Вещь, которая может быть опасной.

— Что⁈ — возмутился я. — Да там мой блокнот для этюдов с запиской от отца! На память! Скажи, Лэрик? По-вашему, это артефакт, что ли? Показать⁈ — и начал расстёгивать пиджак.

— Не стоит, Валиен! — ужаснулась королева.

— Не беспокойся, мама, — тут же выдал Лэрик. — Просто Валиен человек откровенный. Хорошо, что отец духовник у него не в брюках артефакт обнаружил. Между прочим, правда, блокнот. Правда, с запиской. И что?

— Мессир Шельд там, наверное, что-нибудь нарисовал, — широко улыбаясь, сказал Рошер. — Бывает оккультное средство от блох, вы не знаете?

— Отец Даурин, вы такой чувствительный! — немедленно подхватила Глейза. — А я в позапрошлом году в саду видела привидение! Показать, где?

— О! — развил Лэрик. — Я тоже видел! Призрак белой дамы. Нагишом.

— Государь! — взмолился Даурин. — Ваше прекраснейшее величество, что происходит?

— А что? — удивился Кеннет прямо-таки не хуже меня. — Дети шутят. Не принимайте близко к сердцу, Преподобный отче, дорогой. Глейза помирилась с графом Рошером, слава Богу, и на курорте в Заозерье окончательно помирятся… а мальчикам просто весело. Ничего дурного в этом не вижу. Тем более, что детям сегодня предстоит довольно тяжёлый день — зачем же их огорчать с утра…

И превосходнейшим образом Даурин заткнулся и стал жрать песочное пирожное с вишней. Мы все переглянулись — и тоже взяли по штучке на пробу.

А я в это время думал, что зря, пожалуй, не так уж часто ставил Кеннету свечки за здравие.