Потом мы сидели на диване вчетвером. Он как будто специально был рассчитан на четверых, чтобы им устроиться удобно. И Рошер с Глейзой сидели в обнимку. Лица у них были такие, будто они пытаются отогреться после долгого холода.

А Лэрик, кажется, просто отдыхал. Какую-то малую часть мира мы относительно привели в порядок… ну, скажем, на какое-то время.

— Глейза, — сказал я, — а вот когда мы завтракали… пытались что-то съесть, в общем… и Шельд сказал, что Рошер на партсобрании… ты его назвала любимчиком Иерарха просто так, со зла — или в этом какая-то правда есть?

Глейза пожала плечами.

— Нет, он, конечно, не любимчик… простец же… Иерарх, мне кажется, простецов не особо привечает. Но лично Рошера он впрямь благословлял, когда ему имя давали, и вообще — ну, принимает участие. Дом Солнечных Струн — старая элита же…

— Точно, — сказал Лэрик. — Да и вообще Святейший папочка всенародный весь народ любит одинаково. Только ведьмаков немного больше.

И вот тут мне выражение лица Рошера очень не понравилось.

— Что тебя так удивляет? — спросил я.

— Святейший впрямь моих родителей принимает, — сказал Рошер. — И меня принимал, да. Но он ведь много кого из элиты принимает, не все же там ведьмаки. Гельдарн, например…

— Гельдарн — ведьмак, — сказал Лэрик. — Без очков видно.

Рошер поразился.

— Да ладно? Он же благотворительность курирует, бесплатные больницы, детские приюты…

— Что не мешает ему быть ведьмаком, — сказала Глейза. — Даже помогает. Тот ещё упырь, я тоже чувствую.

— А дом Ясных Зорь? А Солнцеземельские? Тогрин?

Глейза и Лэрик устало переглянулись.

— Конфетка, — сказал Рошер, — я знаю, что ты Тогрина не любишь, но он не такой уж и…

— Сын Сэгла Снежнолесского, чтоб ты понимал, — сказал мне Лэрик. — Того самого Сэгла. Они там все ведьмаки, даже не сомневаюсь.

— Ребята, — сказал я, — а вы что, Рошеру ничего не объясняли? Вообще ничего?

— До свадьбы казалось опасно, — сказал Лэрик. — А после свадьбы он пошёл вразнос, так быстро, что мы не успели ничего сообразить. Это он на тебя нормально реагирует… а когда я пытался разговаривать, он хныкал и мямлил. И цеплялся.

— Сразу после свадьбы? — спросил я Глейзу.

Она кивнула.

— Это… ребята, простите… с ночи… это самое… после свадьбы? — еле выговорил я. Щёки и уши горели, не от Дара, а так просто.

Рошер снова свернулся клубком, подтянул колени к груди и спрятал лицо. А Глейза кивнула:

— Ладно, что от тебя скрывать… всё равно ведь кто-нибудь расскажет. Всё лето был сплошной дурдом. Сразу после свадьбы его подменили, — закончила она с горечью. — И как с ним было разговаривать вообще?

— И вы точно не понимаете? — спросил я, не зная, беситься или сесть рядом с Рошером и поплакать.

— А что такого? — спросил Лэрик.

— А то, что на леди Глейзу простецам, наверное, даже смотреть нестерпимо, — сказал я. — А трогать… я даже не знаю. Я думаю, леди Джинере с Эральдом было проще… ну… девушки — они спокойнее. У них не настолько… сносит крышу.

Глейза пожала плечами, Лэрик хмыкнул. Зато Рошер поднял голову — и я по его взгляду понял: просто в точку.

Глейза не понимает. Она — как Звёздная Дева… а Рошер — земной парень, бедолага. Он, наверное, вообще не соображал, что делает — и кто его осудит, если честно. Он просто абсолютно ошалел… и обидел Глейзу или напугал… ох…

Поэтому так и шарахнулся. Просто побоялся, что у него снова планка слетит. И Глейза снова выгонит его — насовсем теперь уже.

— Ваши прекраснейшие высочества, — сказал я, — давайте одну вещь проясним. Мы с вами простецов людьми считаем или нет? Или мы — как все эти упыри?

— Что за глупый вопрос⁈ — возмутился Лэрик. — Само собой! Мы всех считаем людьми.

— Конечно! — поддержала Глейза.

— И простецам можно чего-то не понимать, не знать, не чувствовать, да? — спросил я. — Духов, там, не видеть, например. Или шалеть от благодати, когда она совсем уж концентрированная. Можно?

— Валиен! — нажала Глейза. — Ну впрямь же глупый вопрос!..

И задумалась.

— Я понял одну вещь, — сказал я. — Я историю знаю неплохо. По паршивым учебникам, конечно, вместе с пропагандой и враньём, ну вот так уж вышло. Вот, например, Святая Земля никогда не выдаёт своих принцесс замуж за границу. И я думал, потому что благодатью делиться не хотим…

— Исключения были, — сказал Лэрик. — Леди Тангра, северноприморская королева. Принц Элиан тогда гостил у Горслинда, влюбился до умопомрачения в его младшую дочь и буквально выпросил позволения на брак.

— Ого! — удивился я. — Не читал.

— Я, кстати, тоже, — сказала Глейза.

Рошер промолчал. По-моему, история не была его сильным местом.

— Дело было, — сказал Лэрик. — Это северноприморские хроники, в нашей библиотеке есть. Чтение занимательное. В общем, Элиан уломал и своего отца, и Горслинда, уж не знаю как… в летописи как-то мутно. Думаю, обещал Горслинду что угодно и звезду с неба, когда наденет корону. Тангра была, конечно, хорошенькая — не то слово…

— А ты видел? — спросила Глейза.

— Портрет в Синем зале, где фонтан. Не сбивай. В общем, он женился. В смысле, они уехали к себе в Северное Приморье, а там он женился. И дальше всё понеслось по кочкам.

— В Приморье? — спросил Рошер.

— На луне! Не мешай. Так вот, начать с того, что Ликуард Приморский через полгода после свадьбы Элиана волею Божьей помре. И летописи: ля-ля-ля, какая-то у него была подозрительная и скоропостижная болезнь, сильно алхимического свойства.

Рошер свистнул. А я здорово обалдел, сказать по чести.

— Ой, не хочешь же ты сказать, что Тангра отравила свёкра⁈ — возмутилась Глейза.

— Не знаю, — сказал Лэрик. — Может, её… сюпруг. Может, они вообще её делили. Не знаю. Но летописец так же обтекаемо и сладенько: ля-ля-ля, ещё до смерти порфироносного батюшки принц Элиан малость повредился рассудком.

Я обалдел ещё больше, но, если уж начистоту… только утвердился в собственных мыслях.

— Боже мой, — пробормотала Глейза, качая головой.

— Ещё не всё, — сказал Лэрик. — Элиан батюшку пережил только на год. М?

— А с ним что случилось? — спросил я. — Тоже скушал не того?

— Нет, этот правильно питался. Зато, видимо, на охоте ружьё неудачно зарядил. И снёс себе башку. Хоронили с шёлковым платочком на подушке гроба.

— А сама Тангра? — спросил я.

— Была в это время сильно беременная, — сказал Лэрик. — И родила сразу после той охоты, немного не доносила, говорит летопись. На нервной почве, наверное. Парня. Двор не очень-то хотел, чтоб называла Элианом, но она настояла. И стала королевой-регентшей. Летописец тут без особых подробностей, но в общем понятно: развернулась так, что государыня Уэльма просто в счёт не шла, если сравнивать. Фаворитов там считали десятками. Нет, летописец оговаривается: очень прогрессивная была королева. Открыла первую в Приморье Академию Искусств, ля-ля-ля, курсы повивальных бабок… денежки были. Ей состояния дарили, золото сыпалось в казну. А дрались из-за неё — у-у… а интриги… убивали… Светолента получилась бы хорошая, если снять. Только детей бы на сеансы не пускали.

— Долго прожила? — спросил я.

— Долго, — сказал Лэрик. — И весело! Принц был слабенький, прожил лет пять и помер, в общем, но тогда у Тангры уже вся полнота власти была. Она всех прижала и построила качественно. И правила пятнадцать лет, никто не чирикал… подозреваю, приморцы её реально боялись. Обожали, да. Но и боялись, очень на то похоже. Умерла, как говорит летопись, от женской болезни… ну, ребята…

— Ого-го, — тихонько сказал Рошер. — А хоронили — так все собаки выли…

— А кошки пели ей за упокой, — в тон подхватил Лэрик. — Летописец говорит, что Тангра умерла в загородном замке на берегу моря, там же, на берегу, её и похоронили, а не в фамильном склепе приморских государей. И хорошим таким большим камешком подпёрли, мало ли что. Просто на всякий случай.

— Наверное, долгую память оставила в Приморье, — сказала Глейза. — Потому что в союзники приморцы до сих пор как-то не рвутся.

— Иллюзий не питают больше, — кивнул Лэрик. — Оценили. Вот Озёрные — те прямо копытом роют… ну это они сюда принцесс отдают, так почему-то можно…

— Лэрик, — сказал я, — вот интересно, ты сам-то понял, что именно рассказал?

— Нашим принцессам климат других стран не подходит, — кивнул он, ухмыляясь.

— Нет уж, — сказал я. — Это наши принцессы не подходят другим странам. Их либо из гуманных соображений не выдают, либо оттуда не берут просто. Наверняка эту историю, про Тангру, все знают, кому надо. И после этого у вас, ваши прекраснейшие высочества, хватило жестокости шугать Рошера?

— Ну, я не Тангра, знаешь ли! — фыркнула Глейза.

— А вот застрелился бы Рошер с тоски, тогда бы мы и посмотрели, Тангра ты или не Тангра, — сказал я. — Вот скажи, Рошер, что ты думаешь… про этих храбрых из Приморья?

— Я думаю, ты сам понимаешь, что я думаю, — сказал Рошер мрачно. — Я думаю, Тангра была очень хорошая… только озверела. Потому что принц с королём приморские слетели с нарезки. Они, может, её обижали… только не понимали, что обижают… потому что она им сияла, как звезда…

— Ага, скажи, что этого Элиана совесть замучила!

— Нет, конфетка, думаю, не совесть. Думаю, его мучило, что Тангра его не любит… он ради неё родного отца завалил… а она всё равно не любит. Вот что я думаю. И он никак не мог допереть, почему…

— Потому что он за ней ходил и ныл, — съязвила Глейза.

— Может, и так, — сказал Рошер серьёзно. — Больно же.

Так сказал, что Глейза погладила его по щеке, а он прижал к лицу её ладонь. Видно было: греется её благодатью — ну и не только, наверное, благодатью.

— Не гони меня, пожалуйста, — сказал Рошер тихонько.

— В общем, вот что, — сказал я. — Рошер, конечно, наломал немало дров, но он не так уж и виноват. Он был не в себе, как этот Элиан несчастный. Может, он потихоньку привыкнет… в общем, давайте так: давайте за ним наблюдать.

— Мне кажется, он уже не настолько шалеет, — сказала Глейза.

— Ты его в спальне давно не видела, — сказал Лэрик. Без сарказма, тревожно.

— Конфетка, врежь мне, если что, — сказал Рошер. — Помогает.

Так мы и не обсуждали в тот вечер ни будущее, ни политику. Я так думаю: мы учились быть командой. Нам всем казалось, что это пригодится.