Я думал, Рошер о ведьмаках не особо много знает. Но он, по крайней мере, догадывался основательно.

— Мой отец всегда говорит: если Господь дал нашим правителям силу и попускает ею пользоваться, значит, она богоугодна, — сказал он. — Его вообще абсолютно не беспокоит. Но я замечал, что иногда он вдруг резко замолкает среди разговора — и всё. Как будто лишнее сболтнуть боится.

— Твои родители откровеннее моих, — сказал я. — Или осведомлённее просто. Я не про Шельда, а про отчима и маму. Они вообще, кажется, не в курсе, что некромантия — не древняя легенда, а что-то существующее в реальности…

— Просто выше рангом, — сказал Лэрик. — Кто, ты говорил, твой отчим? Инженер? Никуда не вхож толком ведь, да?

— Отец сам бы ввязался в эти дела, — сказал Рошер. — Но, видимо, там есть какие-то правила… или степени посвящения. А может, у него просто совсем нет способностей. В общем, он, по-моему, несколько даже огорчается, что не имеет к этому всему отношения. Но называет это «есть люди, несправедливо одаренные».

— Богом? — удивилась Глейза.

— Ну, он не уточнял.

— Богом, очевидно, — хмыкнул Лэрик. — Совсем простецов, видимо, не подпускают к кормушке.

— А моих сестричек учат вызывать демонов, — сказал я. — Натурально. Настоящих. При том, что они и мачеха тоже простушки. Видимо, есть какой-то способ доораться до ада без Дара… но вот там, в лаборатории, было так чисто и хорошо, а у Шельда в лаборатории — я вам даже описать не могу. Ну… в смысле, там вызывали всякое, чувствуется.

— Шельд даже не скрывает, что ведьмак, — сказал Лэрик. — Ну, то есть… при нас ещё пытается что-то изображать, но отцу как-то сказал: если понадобится помощь ада, даже не сомневайтесь, государь.

— Ты подслушивал, что ли? — поразился я.

— Пхе! Разумеется!

— А в какой лаборатории чисто и хорошо? — спросил Рошер.

Мы ему честно рассказали. Он на удивление спокойно слушал. Мне уже верил, кажется, а августейшим верил по определению. Ну и потом нам в ответ честно рассказал, о чём там шла речь на партсобрании.

— Грикет выступал, — говорил Рошер, мрачнея. — Вещал, что наступают тёмные времена… что мы — авангард, если что… если война… Что наступает ад, защищаться можно будет только особыми возможностями Псов Господа и благостью королевского двора… А всех нас призывают идти в огонь ради Святой Земли, само собой… потому что нужно остановить наступление тёмных сил любой ценой. Вот как-то так.

— Ладно, уже давно говорят, что ждут войны…

— Говорят-то давно, — сказал Рошер. — Нам ещё в корпусе мозги проели: мы должны стать заслоном… то с моря ждали армаду прибережную, то из Перелесья армию демонов. И что, случись война, наши звания работают только среди… простецов, да? Я что-то подумал… Вот знаете, как-то никогда не задумывался, ведь ещё с приготовишек учили: Пёс Господень — высшее начальство для любого из нас. Пёс хоть генерала ставит «смирно». Богоизбранный и одарённый… а по-вашему получается, что они все ведьмаки?

— Лэрик, — возмутился я, — вы что, с Рошером вообще не разговаривали? И ты не разговаривала, Глейза?

Глейза ужасно смутилась.

— О серьёзном… как-то нет… — сказала она виновато.

— Она же девушка, — вступился Рошер с дурацкой улыбкой.

— Вот правда же, сюпруг — балбес? — тут же выдал Лэрик.

— Так, — сказал я. — Ребята, мы такого себе позволить не можем. Мы должны обмениваться информацией. Честно. Мы все друг от друга зависим. Рошер тоже может рассказать много интересного, а мы — ему… И Глейза — не просто девушка, как не понять…

— Конечно, не просто, — снова радостно и по-идиотски осклабился Рошер и схлопотал от Глейзы очередной подзатыльник.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Все поняли.

— Я поняла, — сказала Глейза. — Я больше вас всех поняла. Я сильно виновата. Я даже, кажется, понимаю, почему у Рошера… в общем, что случилось с его бедной головой. Нам надо разговаривать, точно. Не просто нам — мне надо разговаривать. С ним. А то видите: у него его несчастная крыша еле держится…

— А не будет слушать — по шее, — сказал я. Почти серьёзно.

Когда Рошер разговаривал с Глейзой или при ней как товарищ — он выглядел совершенно здраво. Но если его вело на «она же девушка» — дело швах, даже со стороны видно.

— Не могу же я с женой болтать, как с вами! — попытался возмутиться Рошер.

Но мы попросту посоветовали ему не прикидываться идиотом — плюс ещё один подзатыльник Глейзы — и вышло, в общем, неплохо.

И я уже собрался с ним обсудить это интересное: про войну и про то, что Пёс Господень важнее генералов — но тут в нашу крепость в башне постучались.

— Государь и государыня зовут их высочеств и их свиту на ужин, — сказали через дверь. — В Летнюю столовую государыни.

Заглянуть даже не дёрнулись. Видимо, у них опыт был в этом смысле.

— Обязательно надо идти? — спросил я.

— Там мать, — сказал Лэрик. — Плохо. Она в Глейзу тут же вцепится. Может, и в меня, но в неё — точно. Отец попробует заступиться… ну и пойдёт кормёжка.

— Мы с Рошером попробуем как-то этому помешать, — сказал я.

— Как? — поразился Рошер.

— Ты как младенец, честное слово! — вздохнул я. — Ты что, никогда не срывал уроки? И ещё. Нам нужно как-то держать благодать на уровне… не давать ей уходить. А то Глейза снова есть не сможет.

— Ты простой такой… — начал Лэрик, но я его остановил.

— К вам учителя приходят, — сказал я. — У вас такого опыта нет. А у нас с Рошером есть. Смотрите и делайте, как мы.

— Надо смеяться, — сказала Глейза. — Чтобы благодать была на уровне — надо смеяться. Как Эральд.

— Ясно, — сказал я.

Принял к сведению.

И мы с Рошером сразу сломали ситуацию. Потому что он быстро сообразил, что делать, подобрал в каморке старую тряпку, которой августейшие вытирали кисточки, и затеял со мной и Лэриком древнюю игру «на кого Господь пошлёт».

Оказывается, с благими в такие штуки играть нельзя.

Потому что мы от этой простой игрушки ржали до слёз, даже Глейза, которая стонала: «Боже мой, какие парни идиоты!» Нам просто повезло, что к этому времени закончились дворцовые визитные часы и вся придворная челядь уже расползлась по домам — мы швырялись тряпкой в прекрасных и пустых залах и так ржали, что отвечало эхо.

И в столовую мы вломились, хохоча, красные, встрёпанные и расстёгнутые. Лэрик только и успел сунуть тряпку в карман — но она торчала, как щегольской платочек.

Вызвали, как в театре говорят, немую сцену.

Только Кеннет улыбался. Весело. У него вообще был вид как у нашего союзника. Зато Ильсора смотрела натурально с ужасом, а у Виреллы красные пятна появились на щеках.

И она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но её опередил Кеннет.

— Как я рад, что вам весело, — сказал он ласково. — Я вижу, ты со всеми подружился, Валиен? А ты, сердитая звезда моя, помирилась с Рошером?

Я кивнул, но не успел ничего сказать. Глейза выпалила:

— Вот ещё! Он тряпкой кидается! — и хихикнула.

— И ты тоже кинь! — галантно предложил Лэрик и протянул тряпку, как розу.

И нас снова пробило на дикий хохот — и Кеннет присоединился.

— Неслыханно! — возмутилась королева, которой и слова сказать не дали. — Это принц и принцесса! Позор! Рошер, я думала, ты такой здравомыслящий мальчик…

Врезала Рошеру в больное место: он чуть не сел мимо стула. Но помог Лэрик:

— Кто здравомыслящий? Сюпруг⁈ Мама, ты шутишь!

— Тряпку отдай! — тут же очнулся Рошер.

— Вы с ума посходили? — спросила Ильсора и посмотрела на Рошера с досадой.

— Брось, малявка, это весело! — сказал Лэрик. — Сюпруг, сливки будешь?

— И мне дай! — сказала Глейза.

Мы с Рошером переглянулись: августейшие ели, причём им очень заметно хотелось есть, они не жевали еду с трудом, как картон. А я подумал: вчетвером мы — сила. А если учесть, что король на нашей стороне — мы, ух, какая сила!

Мы можем друг друга поддерживать и прикрывать. И нас так просто не сожрёшь. И августейшие, кажется, тоже это чувствовали: они успокоились и расслабились.

Поменялись ролями. Теперь за столом болтали мы, а королева и Ильсора сидели, поджав губы. И я видел, что Ильсора нам завидует, но присоединиться не смеет, потому что королева точно придёт в ярость.

А ещё Ильсору заметно раздражало, что Глейза и Рошер перекидываются шуточками. Когда Глейза утром ругала мужа страшными словами, младшая принцесса только хихикала… То ли благодать Ильсоры совсем принципиально отличается от благодати Глейзы — то ли младшей впрямь нравится Рошер.

Что совсем нехорошо, если честно.

А Вирелла говорила королю:

— Кеннет, дорогой, меня очень, очень огорчит, если ты не поедешь с нами. Неужели твои люди из клира и Малого Совета не справятся с делами хотя бы до Новогодья? Ты же и так работаешь, как батрак в поле!

В этот момент она не была похожа на упыря. И красные пятна сошли, и взгляд сделался кротким-кротким. Добрая королева.

Кеннет улыбался ласково и печально.

— Ну, мамочка, зато вы уедете уже послезавтра. Ты погреешься, повидаешься с братом, отдохнёшь и поправишь здоровье… А я попытаюсь приехать на Новогодье. Так будет вернее.

— Без тебя дети меня с ума сведут! — жалобно говорила Вирелла. — Взгляни-ка на них!

— Они уже совсем взрослые, — улыбался Кеннет. — Не надо каждую минуту за ними присматривать: звезда моя уже замужем, а Рошер — отличная компания для мальчиков помладше.

— Которые его обзывают и смеются над ним, — возражала королева. — Лэрик стал положительно несносен. Сынок Шельда, правда, тихий, но…

— Но он понравился детям, — безмятежно вставлял король. — Смотри-ка: они смеются, они едят, они успокоились. И Рошер, кажется, с ним подружился… Так ли, дорогой граф?

Рошер истово кивал. И я кивал. И Глейза подвигала ко мне вазочку с мармеладом из груш.

— Завтра я обсужу это с Преподобным Даурином, — заключила королева.

— Обсудим вместе, мамочка, — весело согласился король. — Я думаю, Преподобный очень обрадуется случаю отдохнуть от хлопот.

— А мы уезжаем уже послезавтра? — удивился Лэрик. — Я думал, позже… разве не через два дня?

— Я решил, — сказал Кеннет. — Завтра благотворительный бал, посещение Королевской Оперы мы отменим, а послезавтра, на молебне в честь Преблагих Отцов я буду присутствовать сам. Вы помолитесь на Новогодье.

— Это хорошо, — сказала Вирела. — Погода просто ужасная, мне становится тоскливо от одного взгляда в окно. А брат очень хотел нас видеть… Правда, нас с тобой, дорогой… но если ты приедешь на Новогодье…

И ещё что-то нежное щебетала. А мы переглянулись только.

Нас очень хотят убрать из столицы. Как можно быстрее, как можно дальше.