Я шёл по дворцу с очень странным чувством.

Не успел освоиться в замке Шельда — и вот… условно, но у меня новое жилище. Королевский дворец… рехнуться можно. И тут я проживу два дня — и на курорт, а что там — одному Богу ведомо… другое какое-то жильё, на всю зиму… никогда раньше меня так не мотало. Жил в нашей квартире на улице Святого Иля — и всё. Только три раза летом мы с мамой и отчимом гостили в усадьбе у Дэирса, он отчима приглашал, а один раз я уезжал в Приют Благочестивой Молодёжи, от школы и клира. Что в своём роде неплохо, но это ж не то… и мне всегда было очень сложно доверять людям.

А так раскрываться, как с августейшими, мне с ровесниками никогда не случалось вообще. Начиналось для меня что-то совершенно новое.

И вот, например, мне тоже сильно больше нравился второй этаж, мрачные Бриановы покои. Я туда поднялся — и просто сразу на душе похорошело. Я пошёл к лестнице, что вела в каморку Алвина. Думал, что высочества могут и задержаться малость, может, король им захочет что-то сказать… поэтому особенно не торопился.

Бриан обожал всякое мрачное железо. Дверные проёмы тут охраняли очень древние доспехи, шлемы в виде черепов или каких-то жутких звериных морд, гербы забытых домов, вытравленные на потускневшем металле… Дом Пламенеющего Заката… дом Кровавых Ручьёв, ничего себе…

И вдруг я услышал, как где-то в глубине покоев Бриана скулит щенок. Во всяком случае, первая мысль была такая.

Я тут же вспомнил, как высочества рассказывали о собаках, которых они забирали с улиц на королевскую псарню — и вообразил, что одна каким-то образом отбилась и потерялась во дворце. И ломанулся же искать, дурачина!

Сообразил уже на бегу, просто остановиться не успел.

На подоконнике в полутёмном зале, украшенном рыцарским оружием, штандартами и гобеленами, рыдал Рошер. Свернувшись клубком, обхватив руками голову. Сидел спиной ко мне, не увидел и не услышал — просто ушёл в себя совсем.

— Ты что? — спросил я.

Не мог я чувствовать к нему отвращение. Или пока не мог. Дару он точно не казался опасным, Дару он был побоку — бесполезный, но не угрожающий.

Но Рошер оглянулся, увидел меня — и глаза у него сузились, а на лице обрисовалась такая яростная ненависть, будто он собирается меня убить прямо сейчас.

— Это ты — что? — спросил Рошер с предельным отвращением. — Что ты вообще здесь делаешь? Тебя же ждут — беги!

— Я пойду, — сказал я. — Просто тебе плохо…

— Какое тебе дело? — рыкнул Рошер, вставая.

Он был выше меня и старше. Ровесник Глейзы, я думаю, то есть, старше меня года на два, а может, и на три. И на нём был расстёгнутый мундир дворцовых гвардейцев, и вообще — всё это так выглядело, будто Рошер собирается драться.

Вот вообще совсем не слизняк и не мокрица. Правда, чокнутый.

— Может, я тебе помочь могу, — сказал я. — Не суетись.

— Ты не можешь мне помочь, — выдал Рошер. — И не должен. Какой тебе смысл? Ты же избранный, Валиен. Ты пришёл — и они решили, что ты свой. Правда, нет никаких гарантий, что это продлится долго. Через неделю окажется, что ты им опротивел — и они тебя просто выставят.

Не мог злиться долго. Было слишком больно, мешало.

— Сначала всё хорошо, потом — раз! — и всё совсем плохо, — закончил Рошер устало.

— Никто не понимает, почему они что-то делают, — вспомнил я.

Рошер удивился.

— Ну да, — сказал он, несколько скидывая градус.

— И ты не понимаешь, конечно.

— Ну да, — снова сказал Рошер и посмотрел на меня внимательнее. — Хочешь сказать, что ты понимаешь?

— Да, — сказал я. — Я некромант.

— А я вурдалак, — сказал Рошер. — Ну и что? В свете есть некроманты. Говорят, даже в клире есть. Можно подумать, принцессы их не шугали… Когда Глейза была невестой ещё, я одному бокал шипучки в морду выплеснул.

Теперь удивился я.

— Да ты что! И ты ещё жив?

В глазах Рошера вспыхнули живые огоньки.

— А что он мне, погань, сделает? Он гадко размечтался о Глейзе, я его охладил маленько. Он развонялся на весь салон, а я говорю: ты на дуэль меня вызови, — Рошер внезапно здорово улыбнулся. Лихо. — Он тогда мне говорит: я стрелять не умею, я так тебя грохну. А я говорю: давай, все слышали. Грохни. Сядешь — и все будут знать, что ты трус и подлец. Обтёк, ушёл и не приближается ко мне больше.

Никакой он не упырь, подумал я. С ним что-то сделала благодать.

— А Глейза знает? — спросил я.

— Она меня тогда рисовала, — сказал Рошер. — В бархатном берете с пером…

И запнулся. Вспомнил. Опять скрутило.

— Слушай, — сказал я, — а когда стало плохо?

Рошер пожал плечами.

— После свадьбы. Может, я просто это… мерзкий? Не знаю… — палец прокусил, а всё равно в глазах слёзы. — Мать с отцом приходили сегодня. Наорали на меня по полной программе. Ждали-то, что их будут запросто принимать, да ещё и в гости, быть может, будут приходить, а вот нет… ну и всё. Я — не мужчина, а так… вот и Глейза говорит: упырь… я застрелюсь. Не могу больше.

Опять сел, скрутился в узел.

Ему было так паршиво, что он стал со мной разговаривать о том, о чём, вообще-то, не разговаривают с чужими. Но всем было на него наплевать… и моим августейшим в том числе.

А сейчас он ведь совсем не упырь, подумал я. Ни капли. Что ж его несёт-то на сюсюк и пошлости, на деточек-конфеточек, когда он Глейзу видит? Глаза голодные и несчастные…

— Рошер, — сказал я, — ты не плохой. И не мерзкий. Это благодать. Похоже, что ты от неё дуреешь, как люди от чёрного лотоса дуреют или от пыльцы фей. Понимаешь? Крышу сносит.

Он тяжело поднял голову.

— Наверное.

— А ты помнишь, что изменилось-то после свадьбы? — спросил я.

И понял.

Рошер смотрел на меня честными глазами, прозрачными серыми глазами в мокрых ресницах — и ни проблеска понимания, памяти или разума там не было вообще.

— Я почти не помню, — сказал он.

Я выдохнул.

— Так, — сказал я, — вставай. Пойдём.

— Куда? — поразился Рошер.

— К августейшим, — отрезал я. — И не вздумай спорить. Я тут новый человек, я всё вижу свежим взглядом. И понимаю. А ты не понимаешь, поэтому просто слушай.

Рошер пожал плечами.

— Я пойду, — сказал он. — Но учти: будет хуже. Намного хуже. И я… ты им не говори, конечно, но впрямь застрелюсь я, если так пойдёт. Предел уже.

— Глейза тебя любит, — сказал я. — Ты ей очень сильно нравишься, во всяком случае. Она кого попало в беретах рисует, а?

— Это раньше, — сказал Рошер убито. — А теперь я упырь и сюпруг.

— Сюпруга Лэрик придумал? — спросил я.

— Да нет… меня так её старая гувернантка обозвала, — безнадёжно вздохнул Рошер. — «Ваш августейший сюпруг»… ну и всё.

И вдруг меня осенило!

— Ну и ржи! — рявкнул я. — Ну и сюпруг! Ты пажеский кончал?

— Кадетский. Подпоручик гвардии.

— Кадет… на палочку надет. Где ты видел кадетов, которые сопли распускают, а? И слюни? «Конфе-еточка», «сестри-ичечка»… тебя в корпусе учили так, да?

Рошер растерялся. Я видел: он просто не понимает, беситься ему или впрямь ржать. А я дожал.

— Зубрила, а, Рошер? Зубрила… в пасти кусок мыла… Застрелиться он хочет… манной кашей застрелись, подпоручик.

— Прекрати уже, — буркнул Рошер. И выдохнул. — Слушай, а впрямь легче. Забавно.

— Я понял, — сказал я. — Это как Дар… можно перенаправить, можно ещё что… можно отвлечься просто. В общем, пойдём. И если что — я тебя приведу в чувство.

— Куда идём? — не понял Рошер.

— Морду мыть. Ты зареванный собираешься к Глейзе идти? С красным носом? Давай. Для любой девушки — неотразимо.

И мы пошли. А я чувствовал, как Рошер разжимается, у него даже походка изменилась. Когда он к нам подошёл в первый раз — заметно старался не грохотать сапогами, а вот сейчас стараться перестал и шёл, как по плацу.

И мне это, скорее, понравилось.

Оставалось только как-то убедить августейших. Но тут я никаких планов строить не стал. Просто решил: пусть само несёт. Лишь бы у Рошера снова крыша не потекла.

— Вспоминаешь, какой был? — спросил я, пока Рошер пытался смыть со своей несчастной физии следы слёз.

— Кажется, — сказал он.

Мне не понравилось.

— Кажется — молитву прочти, — сказал я. — «Господи, избавь от наваждений и обмана адова». Нельзя быть слюнтяем, клянчить и жаловаться, понимаешь? Потоков сил ты не чувствуешь, но это чувствуешь же?

Рошер вздохнул и кивнул.

— Вот что ты вздыхаешь? — сказал я. — Нет. Так не получится. Просто чувствую, что не получится… Слушай, а ты знаешь какую-нибудь дворовую песню? Неприличную?

— Дворовую именно? — Рошер задумался. — Я, наверное, не знаю дворовых… Я знаю, например, «Вышли в увольнение, словно на парад».

— И что там?

— Барышни с балкончиков ласково глядят! — торжественно спел Рошер.

— Слушай, у тебя голос!

— А то. Я в церковном хоре пел, чтоб ты знал!

— Ну вот и давай, пой. А я попробую запомнить, — сказал я.

Думаешь, мы вломились в каморку Алвина с этой песней? Ничего подобного: это августейшие сами спустились в зал Бриана. Наверное, подумали, что тут кого-то убивают — а может, просто услышали, как Рошер учил меня свистеть. Чтобы правильно звучало. Оно правильно прозвучало, будь спокоен!

— … Ночка в увольнительной будет нам светла.

Леди, прогуляемся вместе до угла?

Пара поцелуйчиков — счастье до небес:

На любовь у гвардии времени в обрез! — орали мы радостно, кто в лес, кто по дрова.

— Ого! — поразился Лэрик.

У него аж рот приоткрылся.

— Подпоручик Рошер из дома Солнечных Струн, граф Благодатный! — отрекомендовался Рошер и грохнул каблуками. — Августейший сюпруг, так сказать.

И вот тут в голос разрыдалась Глейза.

— Господи, — всхлипывала она, — откуда ты взялся⁈ Валиен, откуда ты его взял⁈ Где этот дурень всё это время был⁈ И как, как его ухитрились подменить этой задрюченной пиявкой⁈ И кто⁈

Она сделала движение, будто хочет Рошера обнять — но он шарахнулся назад. И все замерли. Немая сцена.

— Конфетка, — сказал Рошер, и по тону это была ну совсем не та «конфетка», которую я уже от него слышал, — вот это — не надо пока. Я боюсь.

Глейза резко успокоилась — по-моему, потому что поразилась.

— А что вообще происходит? — спросил Лэрик. — Я что-то ни демона лохматого не понимаю.

— Объясняю, — сказал я. — Вот Рошер. Он малость сбрендил от благодати, а вы, ваши прекраснейшие высочества, его бросили.

— Почему — бросили? — скорее, возразила, чем спросила Глейза.

— А потому что он — простец… А давайте поднимемся в башню? — сказал я. — А то… ну, в общем… нехорошо, если нас услышат.

Мы и поднялись. И августейшие уселись на диван, я — в кресло, а Рошер отряхнул себе облезлый стул. И никто не возразил.

— Так вот, — сказал я. — Нас четверо.

— Валиен, — ласково сказал Лэрик, — ты спятил? Это ж…

— Это Рошер, — сказал я. — Вы — принц и принцесса, я — некромант, а он — простец, человек без Дара. И у них были два принца, некромант и человек без Дара.

— Кто без Дара? — ещё пытался возмущаться Лэрик.

— Леди Джинера.

Лэрик задумался. А Глейза уже поняла — и теперь у неё, кажется, душа была не на месте.

— Знаете, как я понял, что Рошер не упырь? — сказал я. — Вы мне сами объяснили: он не жрёт благодать. Ему не бывает хорошо, когда вам плохо. Ну сами подумайте: бывает так с упырями?

— Не упырь, но грыз меня не хуже, чем упыри, — хмуро сказала Глейза. — Маме на меня жаловался, сопли мотал, цеплялся, потом сюсюкать начал…

Рошер зажмурился, его снова сворачивало в узел.

— Так, — сказал я. — Леди Глейза, не надо, пожалуйста. Он сейчас все искорки благодати, какие есть, моментально выжжет и снова превратится в унылую тлю. Если хочешь ему что-то объяснить — его лучше бить, чем упрекать. Не знаю, почему, просто это так.

Лэрик хмыкнул. Рошер издал какой-то странный звук вроде сдержанного смешка.

— А если будешь ржать, — сказал я, — я сам тебе врежу. Прямо сейчас. Фискал.

— Я⁈ — Рошер аж задохнулся.

— Ты. Ябеда.

— Я⁈ — Рошер дёрнулся со стула, а я толкнул его обратно.

— Ты, кто ж! Королеве на Глейзу стучал⁈ Упырь и есть!

— Я же не стучал! — возмутился Рошер. — Я посоветоваться хотел… думал, получится… женщины — они такие сложные же!

— Ничего сложного! — выпалила Глейза.

— Сложные-сложные! — сказали мы с Лэриком. Дуэтом.

Само получилось.

— А теперь отец считает, что ты матушкин сынок, — сказал Лэрик. — Нашей матери, в общем. А она, как это ни грустно, настоящий упырь. С ней только отец может справиться.

— А его родители тоже упыри, — сказал я. — Отборные, судя по всему. Поэтому он не понимает. Привык. А королева добрее, чем его собственные, наверное. Да, Рошер?

Рошер мрачно кивнул:

— Ну правда же, добрая…

— Добрая мама меня жрёт целыми днями, — сказала Глейза. — Например, тем, что я тебя обижаю.

— А ты меня обижаешь! — выдал Рошер запальчиво.

— Я⁈ — поразилась Глейза.

— Ты-ты! Ты же злая! И острая! И колючая!

— Так, держите меня, — сказала Глейза, вставая. — Сейчас я буду его убивать. И останусь вдовой.

— Помилуйте, ваше высочество! — завопил Рошер. — Я больше не буду!

И бухнулся на колени, обнял её за талию и прижался. Не как влюблённый из романа, а как…

Как маленький, в общем. И выражение лица у него было совсем детское. А Глейза дала ему подзатыльник — от души:

— Шляешься по ночам! Пёс знает где! Упырюга!

— Так ты закрываешься же! Ой!

— Ты мне сцены делал! Как… как дешёвка!

— Ой! Так получилось… в смысле… случайно…

— Тебе Ильсора глазки строит! А мама и рада!

— Ой! Я не хотел, так само вышло!

— Так. Дайте мне что-нибудь тяжёлое!

— Ой! Помоги-ите! Убивают.

— Зачем, зачем я за него замуж вышла⁈

— Другие были намного хуже, — не выдержал Лэрик. — А сюпруг всего-то дурак, истерик и мямля.

— Я мямля? — попытался возмутиться Рошер.

— Ты! — завопили мы все разом.

Рошер смотрел на нас снизу вверх и улыбался. Улыбка дурацкая, напряжённая и печальная — но он впрямь перестал смотреть голодными глазами.

Я подумал, что вряд ли всё сейчас уже совсем хорошо. Но теперь намного лучше.