Я не знаю, с чего мы вдруг решили, что нас все оставят в покое. Но это ж не только я сдурил — это нам всем почему-то показалось.

Мы уютно устроились в кабинете Лэрика, болтали о разной ерунде: августейшие расспрашивали меня, как в школах учатся ребята из города… а мне хотелось их развеселить, и я рассказывал им всякие глупости. У нас в школе это называлось «гнать телеги» — и я прогнал целый караван. Как раз рассказывал, как парни из банды Манора выпустили на уроке общественной жизни белую мышь, а тут вдруг заявились проверяющие из министерства просвещения и из клира — августейшие хохотали, а я ещё маленько приврал, чтоб было смешнее.

Меня так радовало, что они смеются.

Но не успел досказать: вошёл дворцовый лакей.

— Прошу прощения, ваши прекраснейшие высочества, — сказал он моим августейшим, и их лица словно тень накрыла. — Мессира Валиена из дома Лунных Снов ждёт его отец, мессир Шельд. В Серебряной гостиной.

— Я с тобой пойду, — тут же сказал Лэрик.

Глейза ничего не сказала, встала молча.

А я подумал: сегодня вечером Шельд собирался со мной на Чрезвычайный Совет. Где меня должны бы сожрать… вместе с ним, наверное. Всё правильно. А я почему-то уже думал, что нас пронесло.

Ошибочка вышла.

Ну что ж. Момент истины.

А что ребятам было тяжело и неприятно идти вниз, в парадную часть — я чётко видел. Они ради меня шли. Боялись, что меня просто заберут — и с концами. И это я им ещё не сказал, что меня так-то и шлёпнуть могут… не как несчастного Эскеля, а вот просто… ладонь кто-нибудь разрежет…

Но они и так перепугались, что нас могут растащить в разные стороны — а мы только начали что-то себе выстраивать…

В парадной части свет горел. Там было светло, как летним днём. Всё сияло и сверкало, сияли зеркала и стены, паркет сиял, как зеркало, золотой свет всё пространство наполнял, как вода… Красиво, на самом деле. Но я чувствовал, что августейшим страшно хочется наверх, в полумрак.

И народу тут теперь толпилось многовато. Какие-то важные господа, церковные чины не ниже Преподобного, военные, дамы, разодетые в вечерние платья… И я впервые прогулялся с принцем и принцессой… ну, не то чтобы, конечно, по толпе, но…

Нет, рыдать они, конечно, не рыдали. И не тянулись уж совсем откровенно. Но надо было видеть, какие лица делались у этой шикарной публики, когда мы входили в зал.

— Добрый вечер, ваши прекраснейшие высочества, добрый вечер!

— Леди Глейза, вы очаровательны! Как вы всегда очаровательны, дивная принцесса!

— Леди Глейза, ангел мой, одну секундочку!

— Дорогой принц, какое счастье вас видеть! Надеюсь, вы не забыли, что мы ждём вас с сёстрами на Новогодье?

— Вашу ручку, дорогая племянница! Господи Вседержитель, как мила!

— Как мы давно не виделись, милый принц! Ах, как вы выросли!

Мои августейшие напряжённо улыбались, раскланивались: «Мы очень спешим! Простите, мы очень спешим!» — и всё ускоряли и ускоряли шаги. Потом — бежали. Но деваться было совершенно некуда: их успевали обклеить улыбочками и на бегу. Даже я чувствовал, как жарко вся эта пышная челядь хочет…

Я даже сказать не берусь, чего именно хочет.

Принца с принцессой — факт. Благодати. Как минимум — беседовать и облизывать взглядами, лучше — трогать, обнимать хотя бы. Судя по многим взглядам — некоторым и о более… грешных делах мечталось.

Просто живьём бы съели моих ребят.

Я понял, почему вокруг мест, куда приезжает королевская семья, всегда оцепление. Прямо опасно. Жутко смотреть, на самом деле: самые-самые сладкие улыбочки — и голодные глаза: ваши прекраснейшие высочества, насытьте нас, а?

Я даже подумал: вот интересно, рявкнуть на них здорово невежливо? Они же вообще не соображают, что делают! Правда, вовсе не факт, что если рявкнуть, эти просители благодати поймут, за что их шуганули… А высочества даже не пытались огрызаться — им бы как-то проскочить всю эту прелесть…

Ради меня пошли. Могли бы в башне пересидеть или в апартаментах Лэрика.

Вот же ведь жизнь у августейших особ…

Но в Серебряную гостиную всю эту шушеру, оказывается, не пускали. Там караульные гвардейцы стояли, рядом, в анфиладе, которая туда вела, важные особы просто толпились, а вот дальше — ни-ни, какой-то суровый господин в расшитом серебром лиловом то ли мундире, то ли ливрее, раскланивался с желающими и повторял:

— Государь отдыхает. Государь отдыхает.

Только перед нами двери открыли — и за нами закрыли. И ребята выдохнули и перешли на шаг.

Вид у них был такой, будто к ним не с нежностями и комплиментами тянулись, а камнями в них швыряли. И вот — убежище.

Гостиная, украшенная панно, сплошь вышитыми стеклярусом.

Гостиная в живых цветах.

Остановились.

— Ну что, заяц, — сказала Глейза, — улыбаться можешь?

— Может, матери там и нет, — сказал Лэрик. — Может, там даже Даурина нет.

— А может, и есть. Соберись.

Вдохнули-выдохнули, улыбнулись. И вошли в следующий зал.

Правда, серебряная. И серебристые драпировки по стенам, и серебряные вазы, канделябры и статуэтки. И панно — серебряные барельефы. А под барельефом с летящими в облаках драконами — только король и Шельд. Вдвоём. Ни духовника, ни королевы.

И Кеннет улыбнулся нам тепло, без всякого напряжения.

— Видите, Шельд, — сказал он даже, пожалуй, весело, — они вышли из своего тайного укрытия.

— Долго шли, — сказал Шельд. — Чрезвычайный Совет — через час.

— Вы хотите забрать Валиена? — спросил Лэрик.

Без всяких фальшивых улыбок. Честно и хмуро.

Шельд поднял бровь. Вид у него был саркастический до предела, но я чувствовал, что ему очень весело. И спокойно.

— Хм, — сказал он, глядя на Лэрика с любопытством, — слышу в тоне вашего высочества намерение его не отдавать. Прав ли?

Глейза улыбнулась быстро и нервно.

— Отец, — сказала она, — пожалуйста, убеди Шельда, что Валиена забирать нельзя! Пожалуйста! Нам с ним… ну хорошо просто!

— И мне не отдадите? — спросил Кеннет.

— Тебе-то зачем? — спросил Лэрик почти возмущённо. — А мне нужно! С ним дружить можно! Ему крышу не рвёт, понимаешь?

— Ну вот, — сказал Кеннет не Лэрику, а Шельду, очень удовлетворённо. — Дружить можно, понимаете, мой дорогой? Вы очередной раз всё сделали правильно. И не надо думать, что я спасаю вашего ребёнка. Мы вместе спасаем наших детей.

— Надеюсь, что клир не дотянется, — сказал Шельд.

— Завтра они заняты, послезавтра заняты, — кивнул Кеннет. — А потом я их уберу отсюда. Вирелла хочет на курорт — вот и пусть… тепло сейчас в Заозерье, друг мой… очень тепло, ещё цветут поздние розы.

— Два дня я им выиграю, — сказал Шельд. — Я в долгу у вас, государь.

Кеннет покачал головой.

— Сейчас такое скверное время… — сказал он медленно. — Скверное, непредсказуемое, злое время… Вот переживём холода, придёт весна — быть может, станет чуть легче. А до весны ребята поживут в тёплых краях. Подальше от Святейшего отца нашего и прочих отмеченных светом небесным мудрых мужей. Будь у меня такая возможность — я бы и вас с ними отослал. Но это уже…

— Нет, — сказал Шельд. — Я останусь при вас. Я могу вам пригодиться.

И мне вдруг стало очень страшно. За Шельда, за маму… даже за сестричек. Как-то он так всё это сказал… странно.

Наверное, у меня это нарисовалось на лице, потому что Шельд мне чуть улыбнулся даже. И сказал:

— Ты всё делаешь правильно, Валиен. Я так и думал. Подружился с принцем и принцессой? Молодцы. На юг поедете. Ты ведь никогда не был на море, да?

— А ты? — еле выдохнул я.

— А у меня работа, — ухмыльнулся Шельд. — Впрочем, теперь и у тебя работа.

Он мне показался очень спокойным. Спокойным и довольным, настолько спокойным и довольным я его ещё ни разу не видел. В нём что-то серьёзно изменилось: он смотрел на короля совершенно иначе, совсем не так, как утром. Утром он выглядел, по-моему, записным интриганом. Сейчас они с Кеннетом казались товарищами и, чуть не сказал, соучастниками.

— Мне пора уходить, — сказал Шельд. — Вы ведь отпустите меня на Чрезвычайный Совет, государь? Я же должен осчастливить клир новостями о будущей должности моего сына. Полагаю, мои коллеги… ах, простите, братья мои по вере — будут в истинном восторге.

Кеннет слушал с еле заметной улыбочкой. По-моему, он наслаждался. Ему нравился Шельд. Ему нравилось, что Шельд — такой саркастичный змей, я думаю.

— Идите, — сказал король. — О Валиене я позабочусь. Вы ведь знаете, дорогой мой, о странном положении в королевском доме, да? О том, что до недавнего времени у меня было двое детей и у государыни двое. Вот двое моих — а у Виреллы Ильсора и Рошер, так уж исторически сложилось… но теперь, видимо, положение слегка изменилось — и у меня их трое.

Шельд встал и поклонился. Глубоко. У меня мелькнула мысль, что он колено бы преклонил, как древний рыцарь. Он был очень благодарен, у него отлегло от сердца.

Король тоже встал, тронул его за плечо:

— Мы справимся, друг мой. Я знаю, сколько у вас забот — и попытаюсь забрать хоть часть… раз так складываются обстоятельства.

— Вы знаете, государь, что можете полностью мною располагать, — сказал Шельд.

Без всякого сарказма. Совершенно серьёзно говорил. И вправду так думал. И благодать Кеннета на него, кажется, действовала: у него лицо слегка оттаяло, и я чувствовал, как Дар в нём горит… ровно, сильным ярким пламенем.

— Я это ценю, — сказал Кеннет. — Идите, Шельд. Я буду ожидать вас послезавтра, приходите на ужин. Повидаться с Валиеном перед отъездом.

Шельд снова поклонился королю и взглянул на нас.

И тут я не удержался:

— Государь… э… мессиры… а можно мне отца проводить?

Король широко улыбнулся, кивнул. А у Шельда вспыхнули глаза и Дар полыхнул так, что бросил отсвет на лицо. Он очень прям обрадовался, просто у него самоконтроля слишком много, чтобы об этом орать.

Зато ребята встревожились.

— Приходи в башню потом, — сказал Лэрик. — Ты же найдёшь дорогу?

— Конечно, — сказал я. — Я запомнил.

Попытался так сказать, чтобы стало понятно: всё хорошо. По-моему, не очень получилось.

И мы с Шельдом вышли. Вся эта толпа вельмож, которые упыри, резко оглянулась, когда дверь открывалась — но они увидели, что это мы всего лишь, и тут же потеряли интерес.

Они же благодати ждали, а какая от нас благодать… тьфу! Такой у них всех был вид. Совершенно невежливо, но они, кажется, это не очень понимали.

Им было настолько на нас плевать, что мы прошли по толпе, как по пустому пространству. Но всё равно там нельзя было разговаривать. Шельд знал, конечно, где можно — и мы остановились, не доходя до главной лестницы, в нише такой, фонарике, целиком из окон, заросшей какими-то экзотическими лианами.

Цветущими. Пахнет очень приятно — мягко и сладко.

И Шельд взглянул вопросительно.

— Мне надо тебе сказать, — сказал я. — Они всё понимают. Просто им плохо.

— Они тебе сказали, — кивнул Шельд. — Показали. Доверились. Я очень рад.

— Мы нашли лабораторию Сэдрика, — сказал я шёпотом, совсем шёпотом. И показал, что у меня тетрадки под ремнём. — Это его конспекты. Или дневники.

— Молодец! — Шельд аж вскинул два пальца, как школяр, «душой и телом с тобой». — Отлично. Я тобой горжусь, дитя, посланное Господом. Сэдрика учила Княгиня Зельда, эти записки — настоящее сокровище. Учи наизусть.

— Там зеркало, — сказал я. — Вот такое. Через него Лео приходил.

— Когда⁈ — поразился Шельд. — Когда вы успели?

— Не знаю… часа четыре было пополудни. Его позвал Оуэр, знаешь, из зеркала. Хранитель. Мы попросили.

Шельд дёрнулся — и выдохнул.

— Ребёнок, — сказал он устало, — ты чокнутый. Разве так можно? Ты прошёл по грани.

— Не волнуйся, — сказал я. — Он сказал, что всё мне разрешает.

Шельд в первый раз за всё время нашего знакомства волосы мне взлохматил. И улыбнулся еле заметно.

— Видимо, ты впрямь Богом дан. Не иначе как судьба тебя ведёт и хранит. Я всерьёз опасался, что сегодня нас с тобой грохнут обоих… но тебя ведёт, быть может, и меня выведет…

И я ему улыбнулся.

— Да, — сказал я. — Наверняка ведёт, — и продолжил, как можно тише: — Потом мы с Лео вместе отпустили дух принца Эскеля… мы с принцем случайно познакомились, ему очень плохо было. Больно и холодно. Но сейчас всё хорошо уже. По-моему, его забрали прямо на небеса.

По лицу Шельда тень прошла.

— Лучшее, что ты сделал пока. Я был уверен, что они всё же его упокоили… и удивительно, что ты его увидел. С тех пор, как королева Ноура чуть не родила раньше времени после спиритического сеанса, Лиловый Чертог считается закрытым от всех мёртвых…

— Я в подвале его увидел, — шепнул я. — Там везде пыль… и, наверное, защиты нет…

— Может быть, — сказал Шельд. — Хорошо. Хоть так… хорошо.

— Отец, — сказал я, — мне уезжать ужасно не хочется. А ты как же?

Шельда улыбнулся чуть заметнее обычного.

— Ты уедешь и развяжешь мне руки, — сказал он. — И будешь охранять этих несчастных ребят, принца и принцессу. А мы попробуем здесь немного разгрести… если выйдет. В любом случае, вам лучше быть подальше.

— А за мамой ты присмотришь? — спросил я. — И за Худенькой?

— За мамой — обещаю. Но второй особе, боюсь, не представлен.

— Так твоя кошка же! — удивился я. — Кошка Ласка, которая по твоим бумагам ходит. А то Орин, по-моему, вообще не любит кошек.

Шельд улыбался непривычно тепло, но у него внутри я ощущал какой-то кошмар, который не мог понять. Жар, боль, тоску… любовь, кажется…

— Да, и за кошкой. Всё будет хорошо, поверь. Иди, ребёнок. Если понадобится что-то передать — передам через Лео. Скоро увидимся.

Целый миг мне страшно хотелось его обнять на прощанье. Он за два дня столько сделал для меня… даже представить тяжело. И я ему доверял. И уже понял, что мне с ним общаться приятно, и я ему уже простил, что он ведьмак…

Потому что он ведьмак, а не упырь. Я теперь точно знаю разницу.

Но обнять я его не посмел. Подумал, это как-то… по-детски очень, малышовские нежности… а он и так меня ребёнком называет… А может, ему ещё и не понравится, что его обнимают — отчима просто раздражало.

Поэтому я просто сказал:

— Я верю. Удачи, отец. Можно тебе сказать «храни тебя Господь»?

— Ну… предположу, что от твоего благословения мне точно плохо не будет, — у Шельда опять сделался саркастический тон, а у меня немного отлегло от сердца. — Пусть Он хранит и тебя. Впрочем, будет, я полагаю. Ты же — Его подарок.

И он ушёл вниз, а я пошёл вверх.