Лео научил нас запирать лабораторию. На этих дверях тоже был секретный замок, сильно секретнее, чем на решётках: мы запомнили, где на стене потайной рычажок за отодвигающейся каменной плитой, заперли — и от этого у меня очень похорошело на душе.

А по подвалам мы, оказывается, сделали громадный крюк. Узенький коридорчик выводил к чёрной лестнице впятеро короче, чем все эти наши блуждания по казематам и прочим ужасным местам. Лео проводил нас — и ушёл во тьму, растворившись в ней. Каждый раз поражаюсь, как он тает в тенях.

— Как же он уйдёт, если мы заперли зеркало? — удивилась Глейза.

— По-моему, двери и стены внутри дома для него вообще не преграда, — сказал я. — А может, там ещё какая-нибудь особая лазейка есть, о которой он нам не рассказал. Ну… раз не рассказал, значит, не наше это дело.

Мы вышли на лестницу. На дворе уже стояла настоящая темень — мы долго бегали по подвалу, наступил вечер. Электрические лампы светились тускло. Лэрик прикрутил фитиль нашей керосинки — и вдруг спросил:

— А где мы были?

Глейза фыркнула:

— Так в подвале же! Ты собирался показать Валиену прикованных мертвецов… или кого там… кости дракона? Какую-то гадость. А я пошла с вами, потому что мне скучно.

— Мы ничего не нашли, — сказал Лэрик. — Только нацепляли паутины.

— А я, — сказал я, — всё это время пытался рассказать, что никаких мертвецов там нет.

— И игру мне портил, — кивнул Лэрик.

— Но вообще было весело, — подтвердила Глейза. — Ну или не так скучно, как обычно.

— Это если спросят, — пояснил Лэрик.

Я кивнул.

— Ясное дело.

— Сожрать бы чего, — мечтательно сказал Лэрик. — Вот что. Идите в каморку на башне, а я попробую добыть. Или в парадную часть пойдём?

— А который час? — спросила Глейза. — То ли пять часов пополудни, то ли десять уже…

— Сейчас в зале у Бриана время посмотрим…

Мы поднялись в этот самый зал и пошли к лестнице, ведущей на башню. Везде было светло, электричество горело — и часы в корпусе из резного тёмного дерева, с серебряным маятником, тихонько отзванивали шестой час. Ну вот, обед уже давно закончился, а ужин ещё и не думал начинаться.

А у лестницы с нами чуть не столкнулся парень в гвардейском мундире, высокий светловолосый красавчик. Где ж я его видел?

А он выдохнул, будто сильно волновался:

— О, вот где вы! — и улыбнулся. Ужасно мило, но мне показалось, что как-то виновато и даже заискивающе. — Все с ног сбились, никто не понимает, куда вы делись. Я уже два раза поднимался в башню, конфетка.

— И что ты делал в башне? — ледяным совершенно голосом спросила Глейза. Я даже представить себе не мог, что от неё может исходить вот такое… Её тёплый свет почти не просачивался через холодную злобу. — Рылся в моих вещах?

У красавчика глаза сделались как у побитого пса. И в этот момент я понял: это ж Рошер! С ума сойти…

Честно говоря, я уже как-то привык к мысли, что он — совсем гнусная мразь. Я никак не мог сопоставить кучу светокарточек со свадьбы Глейзы, то, какой ослепительный там Рошер был, в белом, с сияющей улыбкой, лучезарный совершенно — и разговоры Глейзы с Лэриком, эти её «сюпруг», «упырь» и всё прочее… тем более, что все светокарточки врут. После всех разговоров мне уже представилось, что он на самом деле злобный плешивый хрыч, от которого адом шмонит за версту. Но Рошер в любом случае на светокарточки был не похож… никакой лучезарности. Просто совершенно замученный и несчастный, и Дар на него не отвечал, как на пустое место — и на Глейзу он смотрел с настоящим обожанием. Ну да, он был нудный и дуралей, но…

Он еле выговорил — виновато:

— Ну что ты, конфеточка… Просто мамочка сказала, что утром ты почти ничего не кушала, я подумал, что ты голодная…

И у Глейзы пропала злость, она как-то выдохнула. И на лице — отвращение и тошная безнадёжность, опустошённость. Да, как за завтраком.

— Слушай, зачем ты вообще припёрся? — спросил Лэрик. — Шляешься по партсобраниям — и шляйся. Чего ты к ней пристал?

Рошер взглянул на него укоризненно:

— Ты ещё слишком юн, Лэрик. Ты не понимаешь…

— Слышь, сюпруг, — сказал Лэрик, — вали отсюда. Можешь матери сказать, что мы благополучно нашлись. Просто уходи.

Рошер огорчился. Не взбесился. Вид у него был такой, будто он еле удерживает слёзы.

— Послушай, Лэрик, — сказал он в тоске, — я виноват, конечно, что задержался на этом собрании, будь оно неладно… но я совершенно не хотел, чтобы беспокоилась твоя сестрёночка… — и робко взглянул на Глейзу. — Правда.

— Мне плевать, — сказала Глейза устало.

Рошер вообразил, что она больше не сердится — и, можно сказать, обрадовался.

— Конфеточка, — ляпнул он радостно, — я прикажу подать вам обед в нашей столовой, а? Рульку с капустой или фазанов перелесских, а?

— А ты уже ел? — спросил Лэрик.

— С мамочкой и отцом, — сказал Рошер, у которого заметно камень свалился с души. — И с малюткой.

— То есть, не голодный? — спросил Лэрик.

— Нет, — сказал Рошер и улыбнулся.

— Тогда я тебя прошу, — сказал Лэрик, — сделай доброе дело, прикажи подать обед в мою маленькую столовую, а? На троих? И свали. Хорошо?

— Но… — заикнулся Рошер.

— Ты же хочешь, чтобы Глейза хоть что-то съела? — сказал Лэрик, и я чувствовал, как он отчаянно пытается не раздражаться. — А ты придёшь — она опять жрать не сможет.

Рошеру снова стало худо. Он взглянул Глейзе в лицо, будто надеялся, что она рассмеётся и скажет: да Лэрик шутит, посиди с нами. Но Глейза сказала через силу:

— Было бы здорово… если бы ты брата послушался.

— Хорошо, — шепнул Рошер упавшим голосом.

И ушёл, как побитый.

— Сейчас пойдёт скулить для матери и отца, — сказала Глейза. — Бедняжка. Проблем нам наделает.

Она сразу ожила, даже усмехнулась слегка.

— Брось, — сказал Лэрик. — Хоть пожрём по-человечески, в хорошей компании. Его унылую морду я уже видеть не могу. Пойдёмте ко мне.

Мы пошли. А я всю дорогу пытался как-то разобраться в собственных мыслях по поводу Рошера — и не очень получалось.

— Леди Глейза, — сказал я, — а ты не обидишься, если я спрошу, что тебе Рошер сделал? Он же… ну… это самое… не злой, в общем…

Глейза остановилась.

— Так пиявки вообще-то и не злые, Валиен, — сказала она, глядя мне в лицо. — И клыков у них нет, и когтей… и вообще они довольно мягкие твари. И присасываются не больно. И они же не виноваты, что они пиявки.

— Граф Рошер, — сказал Лэрик, — Глейзу, конечно, обожает всеми внутренностями. И меня. И родителей. И младшую. И дворец. И благодать. Но, понимаешь, когда кто-то к тебе относится, как горький пьяница к бутылке — это не особенно приятно.

— Я всё понимаю, — сказала Глейза с горечью. — Я сама виновата. Он добрый, реально. Кандидатов же было много… но те вообще нестерпимые… Уэрн, а?

— И Хеншир, — кивнул Лэрик. — Два сапога — пара. Удивительно, как друг друга не убили…

— Герцог Солнцеземельский, — Глейза сделала такую гримасу, будто её сейчас стошнит на пол. — Но лучше всех — сынок герцога Сэгла. Как мы с тобой думали, что у него тень благодати может быть, а?

— Побочная ветвь, — сказал Лэрик. — Безблагодатная принципиально. Злобный упырь, морда утырка, слюни пускал откровенно, сволота… Хорошо, что заозерский принц у нас в родне — вот он тоже красавец… плесень…

Глейза вздохнула.

— А помнишь Ланна Златолесского? Похож на человека… жаль, в Златолесье меня бы не отдали ни за что.

— Так-то неплохой, — сказал Лэрик. — Только надолго бы его хватило в твоём обществе, как ты думаешь? Сюпруг-то тоже казался вполне ничего, пока ходил в женихах, а после свадьбы у него совсем крышу сорвало.

— Это да, — сказала Глейза. — Если бы с ним не надо было… обниматься… я бы, наверное, пережила как-нибудь.

И её передёрнуло от омерзения.

— Не повезло ему, — сказал Лэрик. — Он думал, что повезло, а на самом деле — нет. Добрый… но силы у него нет справиться с благодатью.

— Не в этом дело, заяц, — сказала Глейза. — Просто он любит не меня, а благодать… Ну, не важно. Пойдёмте жрать уже, а то он передумает и притащится.

Мы пошли. У всех нас упало настроение — и мне было грустно до тоски. Жаль всех — и Рошера в том числе. Наверное, чтобы он начал казаться мерзкой мерзостью, с ним надо было подольше общаться — я не успел проникнуться.

Я подумал, что Рошер ведь заботится о Глейзе на свой лад. И тут уже не поймёшь, где кончается любовь к ней и начинается страсть к благодати… жуткая штуковина это королевское чудо. В своём роде не менее жуткая, чем Дар некроманта. И, похоже, такая же опасная — и для носителей, и для тех, кто его окружает.

Апартаменты Лэрика оказались тоже на втором этаже, будто он в принципе не любил спускаться в парадную часть. И маленькая столовая, по-моему, гораздо древнее, чем вся парадная роскошь, мне показалась какой-то странной. Не очень подходящей для белого принца. Вход в столовую охраняли рыцарские доспехи, которым уже лет пятьсот сравнялось, не меньше — а на стенах, на драпировках цвета тёмного вина, висело всякое красивое рыцарское железо: тяжёлые мечи, алебарды, щиты с Сердцем и Розой…

— Принц, — спросил я, — тебе впрямь нравится смотреть на эти железяки?

— Ага, — сказал Лэрик. — Жратва, леди и мессиры! М-м, куропаточки!

— Прожорливый заяц, — снова хихикнула Глейза, но и она была очень голодная.

Я тоже. И я обрадовался, что подали ароматизированную воду, руки вымыть: мы в подвале за всякое хватались. Но после этого Лэрик отослал слуг. Мы, наверное, все мыслимые пункты этикета нарушили, голодные, сами себе накладывая — только мне тоже казалось, что лакеи потихоньку слушают и запросто могут кому надо стукнуть.

И я всё-таки переспросил:

— Лэрик, а почему именно эта столовая-то?

— Да потому, что здесь Четверо обедали, — сказала Глейза. — А они обедали, потому что это была любимая столовая Алвина. Это Алвину нравились железяки, а прочим было всё равно… заяц, передай мне хлеб, пожалуйста.

— А от Рошера всё-таки видится польза, — сказал Лэрик. — Спускаться не надо. Держи.

— Ещё бы он не цеплялся, не хныкал и не требовал себе благодати, как дитятко — конфетку, — мрачно сказала Глейза. — Он мне сегодня ещё устроит бенефис… будет цепляться, рыдать, молиться и дальше в точности по программе. Вот смотрите: ему стоило только несколько слов сказать — а нам уже плохо, даже Валиену. Как он это делает⁈ Настолько здорово красть благодать даже мама не умеет.

— Мама зато всю благодать аккуратно собирает, — хмыкнул Лэрик. — Нас обожрёт и сидит довольная. А этот приходит, вытаскивает силы из нас, выкидывает свои… и никакой возможности ему объяснить. Я пробовал. Валиен, дай мне соусник, а?

— Я потом тоже попробую поговорить, — сказал я. — Вот.

Глейза мне улыбнулась очень тепло — мне даже показалось, что благодарно.

— У тебя, кстати, может получиться, — сказала она. — Ты как-то… хорошо разговариваешь. Я даже поняла, почему Эральд и Алвин всю жизнь дружили с Сэдриком. Так-то кажется странным… он жутковатый, всё-таки, был парень… особенно когда с детства видишь упырей… а сейчас я понимаю. Если одарённый принципиально не хочет тебя сожрать, рядом с ним просто здорово. Надёжно.

И после её слов у нас всех от души отлегло. У меня — от того, что я твёрдо решил поговорить, у моих августейших — потому что, кажется, у них появилось что-то вроде надежды.

— Я тебя не отпущу, Валиен, — сказал Лэрик. — Рискованно. Заберут тебя — и не привезут обратно, запросто. Я не то что не доверяю Шельду, он как раз неплохой… но его тоже могут прижать и заставить, он при Иерархе, в клире — человек подневольный. А из дворца ты никуда не денешься.

— Ну да, — усмехнулась Глейза. — У нас из окна выбросить могут, всего только…

— Слушай, дядьку ужасно жаль, но он был совершенно без башни…

— Будем делать, как Лео советовал, — сказал я. — Веселиться, дурачиться, изображать маленьких недоразвитых деточек, учиться, наблюдать и копить силы. И кстати, Лэрик, у тебя есть куда спрятать тетради Сэдрика, чтобы не нашёл никто?

— А ты их за пазухой, что ли, таскаешь? — улыбнулся Лэрик. — Держи пока там, придумаем что-нибудь.

Улыбка у него посветлела и очистилась. Яркая!

— Нет, — сказал я и распахнул пиджак. — За ремнём. Очень удобно. Ты никогда конспект так на контрольный урок, что ли, не притаскивал?

Лэрик ухмыльнулся:

— Дурачина… к нам же учителя ходят. Мне бы не пригодилось.

— Упыри все, да?

— Ну… почти все.

— Если не совсем упыри, — сказала Глейза, — то слащавые пиявки, вроде моей гувернантки. Она липнет даже хуже сюпруга, если это возможно.

— Ага, — кивнул Лэрик. — Леди Сюсю.

— Послушайте, ребята, — вдруг пришло мне в голову, — а во дворце кошки живут? Или собаки? Как у Джинеры?

Погасил их радость одним вопросом. Дурак я впрямь.

— Кошки живут, — сказала Глейза. — Бродят где-то по дворцу, мышей, наверное, ловят. Мы стараемся их не приваживать. А собак нет. И не будет.

— Почему⁈ — поразился я.

— Слабое место, — сказал Лэрик. — Мы с Глейзой, ещё маленькие, как-то были в городе, на каком-то дурацком мероприятии… на молебне, наверное, уже не помню, не важно. И к нам собачка прибилась бродячая.

— Ага, — сказала Глейза. — Заяц от счастья чуть не рехнулся. И мы забрали её с собой. Наша Клякса… — и на глазах слёзы, вот же я дурак жестокий!

— Она же на упырей рычала, — сказал Лэрик упавшим голосом. — Пыталась нас защищать. Мать и наставники у нас тогда по ведру крови выпили. А когда мать сказала, что нельзя держать во дворце зверя, который может укусить кого-то из клира, мы Кляксочку взяли с собой, когда на открытие новой школы ездили. И детям отдали. Они её взяли как наше благословение…

Глейза вморгнула слёзы.

— К нам часто прибиваются бродячие собаки, — сказала она. — Твари лесные и полевые… ну, или городские. И мы всегда берём. Но они живут на королевской псарне, мы туда ходим изредка, стараемся пореже. Чтобы никто не догадался, насколько эти бедолаги привязаны к нам, а мы — к ним. Просто благотворительность. Понимаешь?

Ну скажи, думаешь, я их так быстро полюбил, потому что они у меня августейшие особы? В школе за девять лет ни с кем не сошёлся, от всех шугался, не доверял никому толком… а тут за день они уже мои. Незнакомые ребята.

Принц и принцесса — да и плевать мне.

У них во многом те же беды, что и у меня. Я им рассказал, как меня из дома выставили вместе с кошкой — и видел, что они понимают, по-настоящему понимают. Но у нас, видимо, был такой день, чтобы ходить друг другу по больным местам.

— Слушай, — сказал Лэрик, — а правда, что у всех некроматов есть клеймо тьмы?

Ох ты ж…

— Ну да, — сказал я. — Только у меня нет. Мне ещё в детстве удалили. В роддоме. Чтобы было незаметно.

— А какое было? — спросила Глейза.

И я подумал: вот вам, дорогие августейшие, моя последняя проверка. Потому что почти всегда такие откровения заканчиваются тем, что тебя начинают страшно жрать. Думаете, раз вы благие, а я некромант, так жрут только вас?

— Хвост у меня был, — сказал я через силу. — Ну, в смысле… маленький такой хвостик. Не как у павлина.

— Как у дракона! — восхищённо сказала Глейза. — Валиен, а может у тебя ещё и драконы есть в роду?

— Вот, кстати, да, — сказал Лэрик. — Знаешь, ведь у драконов хвосты никогда не исчезают, даже когда дракон принимает человечью форму.

Ого! С такой точки зрения я на этот несчастный хвост никогда не смотрел.

— Мама ничего такого не рассказывала, — сказал я.

— Вообще-то, она может и не знать, — сказал Лэрик. — Вы же не ведёте родословную на двести поколений назад. Может, это было страшно давно… только хвост и остался.

— Намёк на хвост, — сказала Глейза. — Только намёк. Он правильно сказал: хвостик. У драконов хвост — ух-х! До пола. С шипом на конце. Я один раз видела.

Я сидел, слушал эту болтовню о драконьих хвостах и думал, что — да! Они правда праправнуки Эральда, и если у меня есть что-то, хоть маленько напоминающее Эральда, то — вот. Эти вот ребята, злые и замученные.

Потому что так-то человек может намеренно отказаться ржать, если ему рассказываешь что-то смешное и стыдное про себя. И у него делаются понимающие глаза и вид такой: ах, мне очень жаль. Но мои августейшие не отказывались говорить гадости и не сочувствовали, и не жалели, вот что! Им это всё просто в голову не пришло, обоим.

Злое, жалкое, стыдное, противное — просто не пришло им в голову.

И я утвердился в мысли, что их надо защищать.

И ещё: что у меня появился ещё кто-то свой. Кроме мамы и, быть может, Шельда.