А там — дух! Призрак!

Я вижу призрака.

Видимо, у меня здорово лицо изменилось, потому что Глейза тут же спросила:

— Валиен, что с тобой?

А я только рукой махнул, сделал ей жест «молчи» — больше ни на что пороху не хватило. У меня просто язык отнялся и ноги заодно, я стоял и пырился, как кошка на примус. А Лэрик с Глэйзой уставились на меня, глаза — как блюдца, шок.

А дух сказал:

— Спасибо. Немного, но согрелся. Всё время холодно, паскудство…

— А вы кто? — спросил я сипло.

Должен же быть седой старик в цепях, да ведь? Заросший, босой, в лохмотьях… ходить, стонать и звякать цепями. А дух был совсем молодой парень… ну лет двадцать пять максимум. Светлая чёлка, светлые глаза… что-то в нём было от короля… а ещё больше — от Лэрика. Меня просто знобить начало.

А одет дух прямо хорошо, ни в какие не лохмотья, а в стильные клеша, как у отца в молодости, и в широкую рубашку с чёрным шнурком вместо галстука. Правда, впрямь босиком. Вернее, в шёлковых носках. Модный дух.

Только вся эта модная красота — в чёрной кровище. И плечо у духа выломано, рука сломана, кость рукав пробила. И голова разбита вдребезги, череп раскололся там, где ухо, кровь и мозги наружу… А лицо целое, незлое, потерянное.

— А ты-то кто? — спросил дух. Даже чуть усмехнулся. — Я-то тут жил… я — принц Эскель, может, слышал?

Ка-ак меня перетряхнуло!

— Ох, — сказал я. — Вам, мессир, больно? Да? Как же вы так?

— Вот так? — спросил он и ткнул пальцем в рану на голове. — Так — это я о башенку над террасой. А вот это, — и ткнул целой рукой в сломанную, — об землю уже. Тогда было больнее. Сейчас болит как-то везде сразу, и будто тошно и всё время холодно, — и ухмыльнулся, будто пытался всё-таки боль скрыть. — Ни рая, ни ада. Мотаюсь здесь, как муха в сиропе… влип.

— Это вы… сами, да? — спросил я. — Вы простите, ваше высочество, вы не отвечайте, если вам тяжело.

Глаза у Лэрика и Глэйзы стали совсем дикие. Но они молчали оба.

— Нет, — сказал Эскель. — Это упыри брату сказали, что я спьяну выпал из окна. Не был я настолько пьян.

— Ничего себе! — еле выговорил я. — Вас, значит, убили? А кто вас убил, ваше высочество? Вы помните? Видели?

Эскель хмыкнул, вроде удивился: что я спрашиваю очевидное.

— Да камергер мой, Квилк, — сказал он. — Я ведь впрямь на подоконнике сидел, в Малой Библиотеке, в западной башне над террасой. Правда, пил, чего уж… окно открыл… шла весна, солнце… — и лицо у него стало… глаза наполнились слезами, как у живого. От тоски, от обиды, такое чувство. — Квилк подошёл, спросил, не озябну ли я. «Может, плед принести, ваше высочество?» — усмехнулся и зажмурился. — Я вроде согласился. Он плед принёс, стал мне ноги укрывать, а потом схватил за лодыжки, дёрнул вверх — и привет. Вниз головой из окна. Заорать я тоже не успел, об маленькую башенку внизу приложился башкой. И все дела…

— А он всё ещё во дворце, этот Квилк? — спросил я. — Надо же сказать королю!

Эскель потёр лоб. Взглянул на меня. Уже втянул слёзы назад, чуть успокоился.

— Нет. Его сразу убрали. Но это неважно, маленький некромант. Ему приказал Даурин, а уж Даурина не уберут никогда. Ибо духовник королевской семьи и в клире не последний человек — ну ты ж знаешь, да? Квилк отчитывался перед ним. Я ж мёртвый, я могу пройти всюду. И всё слышу… о, как племянник смотрит! Бедный, бедный заяц… Следующий ведь… не хотят упыри его в наследники и короли.

Он говорил, а у меня Дар уже горел до самого горла. Эскель даже придвинулся ближе, грелся, меня не боялся — а мне хотелось… страшных вещей хотелось. Кулаки сами сжимались.

— Лэрика они не получат, — сказал я. — Теперь я здесь. И я буду как Сэдрик.

Лэрик чуть кашлянул:

— Валиен… это… прости, что мешаю… А ты с кем разговариваешь?

— Ясно, с кем! — вдруг выпалила Глейза. — С дядей Эскелем! С дядей Эскелем же⁈

И расплакалась.

— Леди Глейза, — сказал я, — ты в другой раз говори конкретнее. Ты сказала, что мессир спился, а его же убили! Выбросили из окна. Ты же знала?

— Квилк⁈ — тут же сообразил Лэрик. — Облезлая сволочь!

Эскель сделал такое движение, будто хотел взлохматить волосы Лэрика, и потрепал его по щеке, улыбнулся:

— Сообразительный заяц…

Лэрик передёрнулся, тронул себя за волосы, за щёку:

— Сквозняк? Холодом потянуло…

— Его рука, — сказал я. — Мессира Эскеля. Надо же… ты чувствуешь, оказывается.

Теперь и у Лэрика на глазах слёзы выступили.

— Дядька… — пробормотал он, махнул рукой, словно пытался как-то дотронуться до духа. — Ну как же так, а?

Глейза обняла его — ну что ж это, мои принц с принцессой горько плакали, как совсем маленькие потерявшиеся дети. И призрак смотрел на них, нахохлившись — такой же бедолага… королевская семья Святой Земли, зараза…

Впервые в жизни мне страшно захотелось грязно ругаться. «Бездна!» — или что-нибудь ещё грубее.

— Ваши высочества, — сказал я, — прекращайте лить слёзы сейчас же! Ну не поможешь слезами, ну! И мессиру Эскелю так не поможешь, и себе вы не поможете. Лучше вот что… мессир Эскель, а почему вы сидите в подвале?

Глейза шмыгнула носом и смутилась. Лэрик смутился ещё больше, стал тереть глаза. Эскель печально улыбнулся, пожал перекошенными плечами:

— Если откровенно, мессир некромант, тут единственное место во дворце, где мне не больно и не очень холодно. Я не всегда здесь, но… Может, вы мне объясните, в чём суть? У террасы мне так больно, будто я только что туда упал, чудно… А во дворце я страшно зябну. Теплее всего — в лаборатории, а от вашей крови так славно отпустило, — усмехнулся горько. — Как от глоточка крепкого.

— Значит, есть лаборатория? — у меня ощутимо отлегло от сердца. — Мессир Эскель, пойдёмте тогда в лабораторию. Там ведь есть зеркало, да? Большое такое, знаете, в человеческий рост?

— Есть, — Эскель мотнул головой, что могло означать только «пойдём», и направился вперёд по каземату, а мы все — за ним. — Конечно, мессир Валиен. Чудесное зеркало, старинное, оправа на нём какая-то особенная. От зеркала как раз всего теплее… иногда оно даже как будто немного светится…

— Золотистым таким? — тут же спросил я. — Как закатное солнце?

— Точно! — Эскель вздохнул мечтательно. — Прижмёшься к нему — стекло будто тёплое… Легчает. И всё, понимаете, мерещится, будто можно удрать туда, в зазеркалье — а там тепло, спокойно, боль пройдёт… блажь, конечно. Это я довыделывался при жизни, — признался он. — Орал, что ничего благого на свете нет, что королевское чудо — адов подарочек, упырячий корм… бесился, ром жрал… вот он, ад. Не такой, как в писании, но кто сказал, что всё там — правда… И никто меня не слышит… Даже те, кто должен бы… не слышат… а я-то думал…

Никакой это не ад, думал я. Просто Эскель почему-то в большой беде. Но почему?

— Ваши высочества, — сказал я, — а скажите, мессира Эскеля отпевали? Ну вот нормально хоронили? Не может же быть, чтоб просто без обрядов закопали как самоубийцу…

— Я не был на похоронах, — сказал Лэрик. — У меня была лихорадка.

— Заяц чуть не отправился за дядькой, — сказала Глейза. — У него ужас какая была лихорадка, медики говорили, что на нервной почве… Но я была. Как будто нормально отпевали… как всегда, — и снова глаза полны слёз, блестят в свете лампы. — Служили Преподобный Гэлл и Даурин.

— Не мог его Даурин отпеть нормально, — сказал я. — Даурин приказал его убить, мессир Эскель сам слышал, как Квилк ему докладывал. Я, может, и недоучка, может, и невежда, но я не верю, что наставник и духовник может сперва человека убить, а потом его нормально отпеть. Мы это узнаем. Мы всё узнаем. Я уже прикинул, у кого спросить.

— Почему я не удивляюсь, — сказала Глейза устало.

Лэрик промолчал. Он, кажется, тоже не удивился. И мы довольно долго шли молча.

— Вот за этой решёткой, — сказал Эскель. — Тут тоже рычаг наверху, как на входе.

Рычаг заело. Мы с Лэриком его долго дёргали — у меня снова чуть не сорвалось дурное слово, общество принцев крови мне почему-то на пользу не пошло — но в конце концов решётка отскочила. И из каземата мы попали в коридор, где стены отделаны полированными каменными панелями, в которых отражался свет нашей лампы. Гораздо более уютный.

Мы оставляли следы в пыли. Никто, кроме Эскеля, не приходил сюда много-много лет — а Эскель только делал вид, что идёт, скользил над пыльным полом, не оставляя, конечно, никаких отпечатков.

— Сюда, — сказал Эскель, подходя к высокой арке. — Мне кажется, они не заперты… хотя мне-то всё равно, я проходил насквозь…

Лаборатория закрывалась тяжёлыми деревянными дверьми, окованными железом, и они впрямь не были заперты. Мы с Лэриком их легко открыли.

И оказались в месте, где тоже стояло нетронутое время. Даже, кажется, смутный запах алхимических снадобий… или только кажется… но я прямо почувствовал.

Нет уж, почему-то здесь было совсем не так, как в лаборатории Шельда. Здесь мне показалось, несмотря на пыль, чисто, как в аптеке или в больнице — и общее ощущение, пожалуй, тоже сходное… что-то мне мешало совсем расслабиться, но я ожидал, что будет намного хуже.

Мы зажгли очень-очень старые свечи в простых бронзовых подсвечниках — и их огоньки отразились в громадном и до изумления чистом зеркале. Как в ключевую воду смотреть, честное слово! Оно ничуть не потускнело за эти годы, и от света свечей в нём появился тот самый золотой отблеск, и мерцала рама из тяжёлой бронзы.

Странная. Сложный орнамент из ракушек, морских звёзд и смешных таких рыбок, знаешь, которые плавают загнутыми хвостиками вниз. И наверху — морская звезда и якоря в петлях каната. И Эскель тут же прижался ладонями к стеклу — а мне показалось, что золотистое свечение стало чуть сильнее.

— Вы грейтесь, мессир, — сказал я, — а мы поглядим тут…

А при свете свечей и нашей лампы в лаборатории оказалось до изумления уютно. Огоньки отражались в банках, бутылках и колбах с алхимическими реактивами в большом шкафу… мы с Лэриком заглянули, но не рискнули открывать банки — там, судя по ярлыкам, лежало что-то уж очень сложное, на уроках алхимии такое не проходят. В некоторых банках ещё плескалось что-то жидкое, а в других остался только осадок какой-то — видно, эти вещества ссохлись от времени.

А никаких черепов и костей мы не нашли. На стене висел большой лист пергамента, прямо целая выделанная кожа барашка, с очень тщательным и подробным изображением человеческого скелета. Все части были отмечены стрелочками и подписаны, но не названиями костей, а астрологическими значками и названиями звёзд и планет. Дальше прямо на стене кто-то нарисовал очень сложную звезду — и её тоже всю разметил такими же стрелочками, но расписал очень странными словами и фразами, которые я вообще понять не мог.

Лэрик поднёс поближе лампу и прочитал:

— Хаккаэллин…

И в лампе пламя на миг полыхнуло ярче, зелёным! А Глейза отвесила Лэрику подзатыльник:

— Ты что, дурак? Это же некромантская лаборатория, давай сюда ещё демона вызовем! Может, это имена! Да, Валиен?

— Запросто, — сказал я. — Может, и имена. Давайте не будем ничего вслух читать, ладно?

Тон я сделал внушительный и суровый, но Дару, если честно, от этого фокуса было не жарко и не холодно. И я не верил, что так можно впрямь вызвать демона — или что его может случайно вызвать Лэрик. Зачем бы эта штука со звездой ни была сделана — никакой опасности от неё я не чувствовал.

Но раз уж так вышло — показалось очень правильным им сказать, чтобы не лезли куда придётся и не рисковали.

Но вообще — мне куда интереснее показался стеллаж с книгами и тетрадями. И ещё тетради в кожаных обложках лежали на письменном столе. А второй стол мне как-то не особенно понравился: столешница у него была металлическая, со стоками, и рядом с ним стояло что-то вроде этажерки, с целым набором точно хирургических инструментов.

— Тут кого-то резали? — спросила Глейза, заглядывая мне через плечо. — Это скальпели же?

И передёрнулась от отвращения и ужаса.

— Может, трупы вскрывали, — ляпнул я, чтобы её успокоить, но не успокоил.

Скорее, наоборот.

А тетради были исписаны тем самым мелким изящным почерком, какой я уже видел на стекле. И чертежи подписывал тот же человек.

Сэдрик, конечно. Обведено рамочкой: «Запомни: все щиты на основе Розы Эгеля замыкаются в девятом знаке Глазом Бездны и двойным потоком сил…» Подчёркнуто: «Для связи через Зыбкие Пути в формуле Марбелла кровь козла можно заменить водным раствором Чёрного Солнца…» Ведь наверняка это очень важно… полезно, ценно и важно! И лабораторию просто закрыли. Вместе с его тетрадками. Как же так?

Сэдрик умер внезапно, вдруг понял я. Трагически, скоропостижно, далеко отсюда. И никаких распоряжений дать не успел, и не сказал, кто может разобрать его записи… У него были друзья-вампиры, но ни Эральд, ни Джинера не смогли до них докричаться…

Простите меня, пожалуйста, Сэдрик, подумал я и забрал тетради. Я понимаю, что не имею прав на ваши записи, подумал я именно для него, будто он мог услышать мои мысли. Но ведь брошенные здесь — они же не принесут никому никакой пользы.

А так — может, мне удастся их разобрать. И тогда мы выживем — и я, и правнуки Эральда. А может, вы специально тут оставили? Для них?

В любом случае: спасибо. Вот спасибо.

Я так увлёкся этим придуманным разговором с Сэдриком, мне было так тепло, так славно от его тетрадей, от его почерка, от слов его, что я даже выпал из реальности слегка, как если бы хорошей книжкой зачитался. И очнулся от того, что Лэрик тряхнул меня за плечо:

— Валиен, смотри, что с зеркалом!

А зеркало так заметно светилось, что это уже никакими отражениями лампы и свечей было не объяснить. В лаборатории за зеркалом уже было светлее, чем в нашей, настоящей. Глейза смотрела завороженно — и казалось, что у её отражения золотистые глаза и солнечный отблеск на волосах. И Эскель уже чуть не всем телом к зеркалу прижался, как озябший пёс — к отдушине подвала, откуда идёт тепло.

— Мессир! — окликнул я.

Он обернулся. Усталое, но блаженное лицо.

— Так греет…

Я подошёл поближе и дотронулся до стекла.

Зеркало оказалось холодное, как лёд — острым злым холодом, я удивился — но…

Я вдруг почувствовал раскрытой ладонью какое-то мнимое, ненастоящее, именно призрачное тепло. Выдуманное тепло какое-то. И на него жарко отозвался Дар, а Эскель улыбнулся совершенно умиротворённо:

— Славно-то как… я — как старый дед на солнышке… тепло моим бедным сломанным костям… Вы хороший парень, Валиен, я страшно рад, что мы познакомились…

— Я ещё придумаю, чем вам помочь, мессир, — сказал я. — Немножечко потерпите, мы…

— Валиен! — вдруг вскрикнула Глейза пронзительно.

Я же просто поглаживал стекло ладонью, когда говорил! Машинально, не задумываясь. А зеркало ни с того, ни с сего начало темнеть, вернее, отражение поплыло в искристой темноте, медленно в ней утонуло, как дома вечером — в сумерках… и золотой свет плыл к нам из этой темноты, вспыхивающей острыми золотыми звёздочками.

Красиво это было неописуемо. И Эскеля, кажется, совсем отпустили боль и озноб, он отдыхал. Но Дар поднялся в грудь, меня кинуло в жар — и я никак не мог разобраться, опасно или нет.

Скорее, опасно.

— Ребята, отойдите, — успел сказать я, и в этот миг золотое сияние приобрело форму.

Я ждал чего угодно, честно. Но не этого!

Он весь, всё его тело, лицо, одежда, состоял из тонких, как иглы, сияющих лучиков. Худенький хорошенький мальчик лет двенадцати, с длинными кудрявыми волосами — весь светящийся, весь золотой, с ужасно милой улыбкой…

От которой у меня почему-то озноб по спине дёрнул.

— Ты кто? — спросил он весело. — Ты что тут делаешь? Тут никогда живых не бывает.

Голос у него был чуть сипловатый. Так, может, оживший плюшевый медведь бы говорил. Милый-милый светящийся парень, просто блуждающий огонёк какой-то — но смотреть на него было просто жутко, хоть ты что.

— Я Валиен, — сказал я. — Я человек. А ты?

— А я хозяин путей за зеркалом, — гордо сообщил светящийся. — Меня зовут Оуэр. Приветик!

И протянул мне руку.

Даже и не придумаешь, как это описать. Он протянул мне руку сквозь стекло, бесплотную, из одного только света — и она светилась в полумраке лаборатории. А я вдруг дико испугался, что до его руки сейчас дотронется Эскель. Почему-то вдруг остро и ярко понял: дотронется — тут же и конец ему!

А мне?

Я набрался смелости и попытался Оуэру руку пожать. При том, что почему-то дичайше боялся, сердце аж в горле билось.

Думал, моя ладонь просто пройдёт насквозь — но нет! Его рука — упругий свет, не тёплый, но… вообще не могу объяснить. Скрытая мощь мне померещилась, громадная, всё равно что ручкаться с ураганом. Я только почувствовал, когда до него дотронулся, что жизнь моя и стёртого медяка не стоит. Что стоит этой светящейся лапушке захотеть — и я кучкой пепла осяду на пол.

Кажется, мои высочества тоже это чувствовали, потому что близко не совались, лезть с любезностями не пытались и делали вежливые лица. И Эскель уже не заваливался на зеркало всем телом своим иллюзорным, а отошёл к племянникам, в сторонку.

А Оуэр весь не вышел. Стоял за стеклом, как за тоненькой плёночкой воды — будто не было у стекла никакой твёрдости. Наверное, я бы тоже мог протянуть руку туда, в эту темноту искристую… но не рискнул.

— Храбрый, — сказал Оуэр. — И светишься. Хорошо.

— Это не столько я, сколько Дар, — сказал я.

Очень старался говорить спокойно. У меня всё внутри тряслось, Дар жёг — и я никак не мог взять себя в руки.

— Дар, — Оуэр улыбнулся, очень весело, очень красиво. — Чистый огонь. Люблю. Хорошо, тебе можно.

— Что можно? — не понял я.

Оуэр пожал плечами, улыбаясь, просто сияя.

— Ну, всё можно. Играть с зеркалами можно, на Зыбкие Пути — если сможешь. Ты мне понравился. Приходи играть с этим зеркалом, другие зеркала — слепые тут.

— Как это? — спросил я. — Почему слепые?

Оуэр чуть-чуть фыркнул, как кошка.

— Откуда я знаю. Тут, на севере, холодно, и зеркала либо слепые, либо мёртвые. Я юг люблю. Мне нравится, когда тепло. И огонь… Кстати: скажи мёртвому, вот этому мёртвому парню скажи — пусть греется. Но за стеклом ему делать нечего.

Он смотрел прямо на Эскеля — и принц с принцессой обернулись, будто ожидали его увидеть. Разочаровались, что не увидели.

— А почему нельзя? — спросил Эскель жалобно.

— Прости, мёртвый, — сказал Оуэр. — Таким, как ты, на Зыбкие Пути хода нет: окончательно умрёшь, совсем. Это только так кажется, что тепло, а так — холодно здесь. Как в нигде. А у тебя сил мало.

Он говорил дружелюбно. Эскель очень огорчился, но меня отпускало помаленьку.

— А принцу с принцессой можно? — спросил я.

— Этим, что ли? — Оуэр ткнул пальцем. — Что им можно? Они ж зеркало не откроют. Простые живые… ну тёплые, да…

Мне показалось, что Глейзу и Лэрика это, скорее, обрадовало.

— А куда Зыбкие Пути ведут? — спросил я.

Оуэр неопределённо покрутил пальцами.

— В разные места… а что?

— А ты знаешь, где живут вампиры? — спросил я. — Ну вдруг?

— Да, — сказал он просто.

И все остальные начали слушать очень внимательно.

— А ты знаешь вампира по имени Лео? Князя Лео? — спросил я.

Оуэр хихикнул:

— Как можно его не знать!

— А можешь позвать? — я обнаглел окончательно.

— Ты чего! — удивился Оуэр. — До Сумерек далеко!

— Так темно же!

— Ты псих, — сделал вывод Оуэр, мотнул головой — и струёй искр растаял в зазеркальной темноте.

И темнота потихоньку рассеялась: отражение лаборатории проступило сквозь неё. Зеркало как зеркало.

И мы все выдохнули.

— И что это было? — спросил Лэрик. — Что он вообще такое? Ты понял? Я не понял. Но мне тут разонравилось как-то…

— А я-то думал, можно уйти в зеркало, — сказал Эскель горестно. — Ничего не выйдет… а этот свет… он хороший. Он меня греет, он добрый. Видно, впрямь нельзя, ничего не попишешь…

И вот в этот-то момент Дар во мне ка-ак… Я ощущение узнал!

Зеркало так осветилось золотым, будто за ним, в той другой лаборатории, зажгли десять электрических ламп. И Лео собрался из света и сиганул через раму. Каким-то образом эти типы вообще стекла не чувствовали.

Лео показался мне почти бесплотным. Если ночью он выглядел почти совсем как живой человек, то сейчас — только чуть-чуть более реально, чем Эскель. И в первый миг я подумал, что он ужасно сердится: глаза у него горели натуральным недобром.

Но тут Глейза восхищённо выдохнула:

— Ах, мессир, неужели вы настоящий вампир⁈

И Лэрик поклонился, очень серьёзно и с глубоким уважением. А я сказал:

— Лео, ты не представляешь, как я тебе благодарен! Вот всей, всей душой! Потому что я же совсем не знаю, что делать! Я тебя разбудил, да? А если ты выпьешь крови, тебе будет легче, да?

И Лео как-то вдруг легко улыбнулся.

— Пресвятой Боже, — сказал он с выражением и насмешки, и досады, которая почти отпустила уже, — как трудно с детьми!