Мы съели печенье из коробки и разделили пакетик с засахаренными орехами. Мы все ещё поели бы, но никто не торопился принести в башню еды — а спускаться нам всем одинаково не хотелось. Было слишком уютно.

Мне ещё никогда так уютно не было — и августейшим, судя по лицам, тоже было совсем неплохо. Теперь мы сидели на диване уже втроём. Грелись.

— А на самом деле это башня Эральда? — спросил я.

— Алвина, — сказал Лэрик. — Он, когда ещё был королём, здесь запирался, когда все доставали. Прислуга называет «каморкой Одержимого» и старается не соваться… ну вот, мы с Глейзой здесь устроились, как смогли.

— Рисовать и петь песни? — спросил я.

— Очень помогает, — сказала Глейза. — Рисовать придумала я, а песни — заяц, ему всегда музыка давалась. Но теперь он тоже рисует, а я пытаюсь петь.

— Живопись — не моё, — вздохнул Лэрик. — Смотри, — и перевернул один из холстов.

Та ещё оказалась картина. Там было нарисовано тощее белёсое существо с большими дикими глазами, с заячьими ушами, сломанными посредине и висящими, как у собаки, держащее свечку, в темноте, из которой тянулись призрачные сине-зелёные когтистые руки. Отвратительно и выразительно, прекрасно вообще-то.

И понятно.

— Автопортрет зайца, — сказала Глейза. — По-моему, ему неплохо удалось.

— Да вообще! — сказал я. — Здорово удалось, его высочество зря на себя наговаривают, рисуют ничего себе.

Лэрик оценил, улыбнулся.

— Только это лучше никому не показывать, — сказал он. — Нам полагается рисовать цветочки и птичек, если уж мы взялись. Сестра так и делает, у неё всякие солнечные картинки и внизу висят. А меня солнышко не успокаивает, из меня вот это лезет…

Глейза писала такое невозможное солнце, что глаза слепило. Парк, деревья в солнечном мареве, букет на окне — какое-то сжигающее, острое, недоброе солнце. Беззащитные цветы под безжалостным светом. Может, и не хотела такое или я как-то неправильно вижу, но по мне её солнечные картинки выглядели не намного уютнее, чем кошмарные уроды или печальные уродцы Лэрика.

Пели они веселее, чем рисовали.

— А почему Ильсора сюда не ходит? — спросил я. — Вы с ней не дружите?

— Она с нами не дружит, — сказала Глейза. — Она лучше нас ладит с мамой, но дело даже не в этом… не совсем в этом… — и замялась.

— Да брось, — фыркнул Лэрик и сморщил нос. — Ильсора обожает всякие сборища и благотворительность. Они её греют и подпитывают, поэтому младшенькая всегда полненькая… не то что мы, доходяги… у меня есть на этот счёт одна теория.

— Не начинай! — взмолилась Глейза.

— А если это правда? Пусть некромант послушает!

— Заяц думает, что мы такие же ушибленные, как Эральд, — сказала Глейза сердито и печально. — Что Эральд нам всем сбил настройки тем, что был благой по-настоящему, а не просто с королевским чудом. Совсем без шкуры. Отец такой же. Дядюшка Эскель был такой же, даже хуже. Бабуля Талика — заяц её не помнит, а я помню. Мы все не из людей берём благодать, а из мира…

— Вот именно, — сказал Лэрик, и его взгляд сделался очень жёстким. — А младшенькая из людей тянет запросто, они рады отдавать же… У неё королевское чудо, она всегда в благодати просто плещется, отдавать ей не жалко и не больно. И брать не стыдно. И никого особенно не жалко. И я уверен: благие короли до Эральда были ровно такие же. Не как мы — как она.

— Дед был такой же, — сказала Глейза. — Он тоже купался в благодати. Ему было хорошо в любой толпе… как раз там, где нам с зайцем плохо и где отцу плохо. Знаешь, я любила деда… но если бы не он, сейчас было бы иначе. Он идеальный был… для упырей.

— Точно, — сказал Лэрик со вздохом. — Если мы со старшей посещаем приют или госпиталь, нас выскребают до дна, аж до царапин на дне… людям там потом легче, я вижу, им спокойнее, они хоть разок да наедаются, а для нас небо сереет — и хочется блевать их болью. Но дед спокойно ходил по таким местам, ему потом было прекрасно, а они там оставались… взвинченные.

— В иллюзиях, — кивнула Глейза. — Как будто мы пытаемся дать хлеба, а дед — газировки. Сладкая, шипучая — быстрая радость. Зато они готовы были ему всё отдать — и отдавали же…

— Что ж удивляться, что разжирели упыри…

— Страна, насколько я понимаю, тоже разжирела, заяц… но как-то не так, это да… Послушай, Валиен, ты же жил в городе, скажи, простецы любили деда?

— Короля Майгла? — уточнил я. — Конечно! Обожали. Нет, они государя Кеннета тоже любят, но…

— Ага! — Лэрик вскинул палец. — Не настолько!

— Они же не понимают, — вздохнула Глейза. — Дед приезжал — и экстаз… эйфория… Отец так не умеет.

— Ну, — сказал я, — всё равно тянутся и на колени падают…

— По-моему, традиция уже…

— Ты сам говорил: несравнимо.

Мне пришлось согласиться.

— Такие, как дед и как младшая — для страны ценнее, — сказал Лэрик. — Это каждый упырь скажет. Даурин уже все мозги прожрал: Эральд испортил нашу кровь, благие в таком смысле в государстве не нужны, а при дворе — тем более. Нужно королевское чудо, а не это вот всё.

— Ага, — безнадёжно сказала Глейза. — Поэтому и Рошер. Они ведь и ребёнка ждут от него. И замуж меня выпихнули, как только восемнадцать стукнуло. «Девочка слабенькая, впечатлительная, с фантазиями, а престолу Святой Земли нужны принцы, здоровые во всех отношениях!» — проблеяла она, зло щурясь, передразнивая кого-то. — Честное слово, мессиры, вот отсюда, из этого самого окна и сигану, если стану беременной от сюпруга! Не могу носить упырёнка!

— Бедная старшая, — сказал Лэрик. Улыбался, но у него явно болело под улыбкой. — Вот младшая бы и замуж вышла за упыря, и родила бы здоровенького на радость всем нам… От неё и ждут. Вот увидите: если вдруг отец протянет подольше, а Ильсора родит мальчика — этот парень станет официальным наследным принцем, а меня… не знаю… я сторчусь или сопьюсь… или на балу поскользнусь. Или подохну от насморка. Меня они сейчас показывают, потому что нужна стабильность, но в короне видеть не хотят… даже при том, что корона — так… традиция.

— Заяц строптивый, — сказала Глейза нежно.

— Даурин клялся бездной это из меня выбить, — мрачно усмехнулся Лэрик.

— Тебя что, реально бьют, принц? — поразился я.

Лэрик махнул рукой.

— Реально нет. У них свои методы. Если днём недожрут, ночью… я не знаю, что это такое. Не сны, но… Ты ж понимаешь, старшая?

— Меня в снах почти не трогают, — сказала Глейза. — Я девочка, мне, как предполагается, рожать ещё. Но я понимаю, конечно. Было дело, было… между прочим, дед как-то раз обмолвился, что вампиры когда-то умели защищать в снах. Вот бы…

И тут меня осенила идея. Дичайшая, слов нет. Но…

— Леди Глейза, — сказал я, — вот это, значит, была комната Алвина… А вы не знаете, где была комната Сэдрика? Ведь где-то Сэдрик жил, да? Он ведь во дворце жил?

Они переглянулись.

— Все Четверо жили, — сказала Глейза. — Они не разлучались. Но где Сэдрик…

А у Лэрика сделалось такое лицо, будто он знает всякое, что под категорическим запретом.

— Ты же знаешь? — спросил я уже лично у него.

— Дядька Эскель не только рассказывал, но и показывал кое-что, — сказал Лэрик. — Я думаю, об этом никто особо не знает, даже отец. Дядька туда случайно попал — и быстренько дал дёру. А я далеко не заходил, страшновато… но ты же некромант, да? Тебе должно быть нормально.

— Ты мне не говорил, — сказала Глейза обиженно.

— Я говорил! — возмутился Лэрик. — Там каземат! Ты сама не пошла!

— А! — вид у Глейзы сделался, будто она не знает, смеяться или сердиться. — Ты говорил, что там прикованные скелеты! Я думала, ты врёшь.

— Я не врал, а только чуть-чуть приукрасил. Я думаю, мы можем туда спуститься. Дядька говорил, там была лаборатория Марбелла, а потом Сэдрика. Туда никто не ходит, там секретный замок.

— А он прошёл? — усомнился я.

— В том и дело, что случайно. Я заглядывал, там в пыли всё…

Я подумал, что лаборатория Сэдрика, а тем более — Марбелла, придворного некроманта Алвина, чернокнижника и алхимика — то ещё местечко. Как минимум, такое же малоприятное, как лаборатория Шельда. Но не умер же я в лаборатории Шельда! Зато там, наверное, есть годное зеркало: как-то же Сэдрик вызывал вампиров!

Надо посмотреть, подумал я. По-любому.

— Лэрик, — сказал я решительно, — нам надо туда. Проводишь?

— Не вопрос, — сказал принц, пожимая плечами. — Как раз лестница за залом Бриана, никто туда не ходит… разве что лакеи с лестницы раз в неделю пыль сметают.

— Пойдём, — сказал я. — Сейчас. Надо проверить.

— Я с вами, — сказала Глейза. — Я прикованных скелетов не боюсь.

— Там электричества нет, — сказал Лэрик и взял с подоконника коробку спичек. — Погоди, сейчас…

Залез под стол, долго там возился. Глейза тоже заглянула:

— Да вот же, свечи! Помнишь, сидели при свечах в начале осени?

— Не мешай, — буркнул Лэрик из-под стола.

И только минут через пять напряжённых поисков среди подрамников, каких-то досок, банок из-под краски и прочего старого хлама он торжественно водрузил на стол пыльную и помятую керосиновую лампу с изрядно закопчённым стеклом.

— Вот! Я ж говорил: не надо выкидывать!

— А горючка в этой рухляди есть? — спросила Глейза с сомнением.

Лэрик потряс лампу. В резервуаре заплескалось — и мы все учуяли запах горючки. Лэрик немного открутил трёхлинейный фитиль.

— Будет светло, как на балу. Что свечи! Сквозняк — и потухли! Лампа — вещь. Пойдёмте теперь.

Мы вышли и спустились в зал Бриана. За окнами лил дождь, в зале было почти темно: прислуга не зажгла здесь электричество — таки впрямь не слишком-то часто приходили в эту часть дворца. Лэрик провёл нас через зал, украшенный тёмными резными панелями — и открыл дверь, ведущую на лестницу.

Сказал бы я — на чёрную лестницу.

Как в нашем доме и во многих старых есть парадное, нормальная лестница ведёт к входам в квартиры, а есть чёрный ход для прислуги, там двери на кухни, выход к помойке и к квартирке дворника.

Я сильно удивился, когда увидел, что и во дворце есть такая. Стены выкрашены серой краской, простые чугунные перила, никаких тебе светильников в виде цветов или волшебных фонариков — обычные матовые шары, да и тех по одному на площадку.

А на ступеньках пыль заметна, какие-то соринки… Не слишком тут усердствовали с уборкой.

В приличное место такая лестница вести, конечно, не могла. И не вела: мы спустились к очень скромному выходу на двор — было слышно, как там льёт дождь и гремит в водосточной трубе — и решётке, закрывающей вход в подвал. Ни замка, ни щеколды на решётке я не увидел.

Подёргал. Закрыто.

— Так не откроешь, — очень победно ухмыльнулся Лэрик. — Смотри, фокус!

Поднял руку вверх и потянул еле заметный в сумерках рычаг. Решётка с лязгом отскочила в сторону.

За решёткой — глухая пыльная темнота.

— Подержи стекло, — сказал Лэрик и стал чиркать спичкой.

— Не слишком-то тут чисто, — Глейза заглянула за решётку и принюхалась, как кошка. — И вообще, я думала, что в подвалах вино… там же дальше, — и она махнула рукой куда-то в темень, — дворцовая кухня…

— Ты всё перепутала, — сказал Лэрик. — Кухня совсем с другой стороны. Туда можно зайти под парадной лестницей. А винные погреба — с той стороны, где выход на террасу. Сразу видно, что ты на кухню не ходишь. А меня угощают.

— Прожорливый заяц…

— А что делать, если на обеде в глотку не лезет, а когда хочется — взять неоткуда?

— Ваши высочества, — сказал я, — хватит препираться. Если сами не заходите, пропустите меня.

Глейза посторонилась, но Лэрик, видимо, решил, что ему положено пройти вперёд и показать дорогу. Мы вошли в подвал — и я задвинул решётку. Щёлкнуло.

— Ой! — Глейза нервно оглянулась. — Ты запер? Мы сможем выйти?

— Там есть рычаг, — бросил Лэрик, не оборачиваясь.

Он смотрел вперёд — а впереди было пустое тёмное пространство под низкими сводами из серого камня и мощёный серыми каменными плитами пол. В пыли — даже крысиных следов не видно.

Пахло сухой пылью и ещё чем-то, чем пахнет в очень старых зданиях. Затхлостью, наверное. Плесенью.

— А это точно здесь? — спросил я. — Что-то не видно прикованных скелетов…

— Дядька говорил, что да, — сказал Лэрик, снижая голос. — Только там, дальше. Когда-то был другой вход, только его ещё дед велел замуровать. За тем выходом сразу казематы были, там Алвин, когда ещё был одержимым, своих врагов держал…

— А до Алвина — наши благие предки, — сказала Глейза. — Так что, если мы найдём прикованный скелет, это меня особенно не удивит.

— Ладно, пойдёмте, — сказал я, хоть было очень нервно.

Нервно-то нервно, но Дар спокойно лежал в животе, стал только чуть теплее, чем обычно. Его никакие скелеты не беспокоили.

Лэрик чуть замялся, но всё-таки решился пойти вперёд. У него была лампа, но старый фитиль горел довольно неровно, по подземелью метались безобразные тени — да и вообще тут было изрядно неприятно.

Если от двери казалось, что подземелье довольно узкое и не такое уж и большое, то стоило отойти — и своды поднялись, утонули в темноте, стали гулкими, а коридор начал ветвиться, как лабиринт.

— Всё-таки, нехорошо, — сказала Глейза. — Наверное, зря мы сюда полезли. Скелеты или нет, а какая-нибудь дрянь здесь водиться может. Упыри запросто могли развести.

— Сожрут — и пусть, — ожесточённо сказал Лэрик.

— Никого тут не… — начал я и заткнулся.

Какой-то потусторонний сквозняк до меня будто щупальцем дотронулся. И Дар на него — дзынь! — как гитарная струна. И я почувствовал, как волоски на руках встали дыбом — и вдоль позвоночника встали бы, если бы там были.

— Лэрик, — сказал я, — пропусти меня вперёд. Я что-то чувствую.

Они просто замерли оба.

— Что чувствуешь? — прошептал Лэрик.

— Не знаю. Это Дар… Дар чувствует. Что-то странное… не очень плохое.

Они на меня так смотрели… в жизни на меня так никто не смотрел. Как на пророка.

— Хочешь лампу? — тихо спросил Лэрик.

— Давай, — сказал я. — Я пойду вперёд потихоньку, а вы за мной. Мы так вернее не заблудимся.

Лэрик отдал. Резервуар лампы уже нагрелся, а стекло ощущалось горячим даже на расстоянии, но меня пугало только, что лампа может потухнуть. Вот кончится горючка — и останемся мы тут в полной темноте.

Дворец-то огромный. И подвалы не маленькие.

Ужас дёрнул по спине ледяной струёй.

Но тут же полыхнул Дар, стало тепло и намного спокойнее.

— Так, — сказал я. — Сворачиваем сюда.

Прошли под довольно низким сводом. Коридор перегородила решётка, но мы её легко отодвинули. Никаких потайных запоров: к этой решётке были приварены обычные петли, в которые можно было вставить обычный замок.

За решёткой оказался большой зал, в который выходили тёмные провалы, тоже закрытые решётками.

— Каземат, — прошептала Глейза за моей спиной.

Один провал казался темнее, чем прочие — и решётка его не закрывала, причём её даже не выломали, а будто каким-то невозможным инструментом оплавили посредине. Выжгли в ней большую дыру.

Я подошёл с лампой. Точно: выжгли. Я даже потрогал металл: он застыл каплями, потёками, как воск на свече. Пол был залит, по-другому и не скажешь, расплавленным металлом, который так лужей и застыл.

— Это же драконий огонь, — сказала Глейза. — Тут Алвин, наверное, дракона держал, а дракон вырвался.

Лэрик кивнул.

— Этот дракон улетел же… значит, тут есть ещё один выход.

Мы отследили путь дракона по следам чёрной копоти на стенах и на полу. Дракон прошёл короткий коридор — но коридор кончался глухой кирпичной стеной. Лэрик в досаде стукнул по ней кулаком:

— Тут тоже замуровали!

— Так мы ничего не найдём, — вздохнула Глейза. — Хотя… теоретически… лаборатория Марбелла ведь должна быть где-то рядом с казематами… Чтобы совершать всякий алхимический ужас с кровью пленных, всё такое…

С кровью! — осенило меня.

— Лэрик, — спросил я, — у тебя нож есть?

Лэрик растерялся:

— Есть… но не здесь… я как-то не подумал… зачем нож в подвале…

— Я же и вовсе не мог же взять нож во дворец, — сказал я. — А мне надо.

— Зачем? — удивилась Глейза.

— Искать. Беда. Что-нибудь бы острое… руку разрезать или проколоть…

— Зачем⁈ — удивился уже и Лэрик.

— Все некроманты так делают, — сказал я. — И отец.

Мои высочества переглянулись. Глейза отцепила от воротника маленькую брошку-розочку:

— Подойдёт?

— Тут же просто иголка, — сказал я. — Крови добудем только капельку… Но, быть может, и хватит, я не знаю. Подержи лампу.

Лампу взял Лэрик. Я потрогал острие булавки пальцем — оно было тупое, зараза, но делать нечего. Я воткнул его в ладонь сбоку, посильнее, так, чтобы точно выступила кровь — ровно ни на что не рассчитывая.

И сработало! Кровь засветилась на иголке — и капля засветилась! Глейза восхищённо ахнула.

— Некромантия! — ещё более восхищённо, прямо даже очарованно прошептал Лэрик.

А меня вдруг обдало погребным холодом — тут же в ответ Дар полыхнул — и я услышал сзади то ли глухой смешок, то ли сдержанный кашель. А принц с принцессой даже не дёрнулись, они рассматривали светящуюся капельку крови на моей ладони.

А мне стало очень жутко. Крутой такой, ага… куда ж я полез-то, подумал я и обернулся.