Интересное это было путешествие.

Сначала принц и принцесса ушли из более новой невероятно прекрасной части Лилового Чертога в более древнюю и не такую прекрасную… вернее, прекрасную иначе. Она начиналась Галереей Эральда, а за Галереей — слои ушедших эпох, просто залы, полные застоявшегося времени, оставшиеся то во времени королевы Уэльмы, то во времени Горслинда, то во времени Эральда, отца Эральда… Мы шли через эти пласты времени, настолько осязаемые, что хоть руками их раздвигай.

Я думал, во всём дворце полно прислуги. Но, похоже, прислуга осталась в новой части: в старой было почти безлюдно, только раз и попался немолодой лакей, смахивающий пыль с канделябров. Поклонился и проводил взглядом.

А принц с принцессой шли всё быстрее, потом перешли на бег. Взбежали по лестнице в чугунных лозах, лиловых фонариках и зеркалах на второй этаж.

На втором этаже остановилось, кажется, время Бриана — какая-то тёмная и недобрая роскошь. Мы прошли мимо портрета Бриана, принца-предателя, регента одержимого короля: молодой Бриан в чёрном бархате и плаще с золотым подбоем, бледный, злой и очень красивый, смотрел из тяжёлой роскошной рамы, как из загробного мира, а прямо напротив портрета, на мраморном постаменте, стояла ужасная бронзовая скульптура: два волка кидались на раненого оленя.

Нестерпимо смотреть. Великолепная композиция, как живая. Смотришь — и чувствуешь, как оленю нестерпимо больно, как его живьём жрут… и сил нет стряхнуть с себя… И Бриан на это, получается, смотрит всегда…

— Идём скорее! — сказала мне Глейза.

Прямо по соседству с Брианом из маленького зала винтовая лестница вела куда-то высоко наверх. Лэрик сиганул бегом, Глейза подтолкнула меня:

— Проходи вперёд!

Я пошёл за Лэриком… скажем, тоже побежал. И Глейза — за мной.

Лестница оказалась длинная — и закончилась входом в маленький пятиугольный зал с высоким сводом и двумя окнами. И я понял, куда мы попали: в одну из башен, в такой стеклянный фонарик.

И дверь в этот фонарик Лэрик немедленно закрыл на засов — а потом принц и принцесса плюхнулись на большой плюшевый диван, как сильно уставшие.

Будто не по дворцу пробежались, а целый день удирали от злой погони по лесам и болотам. Просто в изнеможении.

— Садись, — сказала Глейза.

И я тоже сел. И осмотрелся.

Интересное оказалось место: гибрид гостиной, мастерской художника и непонятно чего. Пианино стоит, ага, причём замурзанное, поцарапанное, с облезлой полировкой — но ведь дома Звёздного Ливня, клеймо Ориела же, фантастически прекрасный инструмент, даже я понимаю… Книжный стеллаж, книги расставлены как попало, а рядом толстенная пачка старых журналов «Путешествия и приключения», просто на полу. Куча холстов на подрамниках, просто к стене прислонена, пара этюдников, стол, перемазанный краской, на нём коробки с краской, банки с кистями, вскрытые пачки пастели, картон, ашурийская бумага шёлковая, с золотым обрезом, простая наша, чертёжные листы, всё вперемешку… Этот здоровенный диван, где Глейза с Лэриком устроились, кресло, куда я сел, пара обшарпанных стульев и заляпанная красками табуретка, на которой бутылка с растворителем стоит и две бутылки с лаком. И очень-очень хорошенький столик, столешница из наборных цветных камешков, чистенький, будто из другой картинки сюда попал. На нём пара беленьких фарфоровых чашечек для кавойе, беленький заварничек, тоже хорошенький, с крышечкой в виде перевёрнутого цветка-колокольчика, и такая же беленькая сахарница, из того же сервиза, только треснутая. А фарфоровый молочник от того же сервиза — на столе, где краски. Наверное, в нём растворитель — потому что кисти отмокают.

— Ну всё, — выдохнула Глейза. — Смылись. Сегодня я вообще отсюда не выйду. Потом добудешь поесть, заяц?

Лэрик потянулся, встал, подошёл к книжному шкафу — и неожиданно достал с книжной полки большую жестяную банку сухого печенья в мелком сахаре.

— Хочешь печеньку?

— Не сейчас, — сказала Глейза. — Поставь. Я за завтраком съела что-то… дрянь какую-то… не помню, но не голодна.

— Пироги, — сказал Лэрик. — Всё равно что жевать папье-маше. Но да, печеньки можно потом. Сейчас надо… заправиться как-то надо. Да, ведьмак?

— Я не ведьмак, — сказал я, пытаясь понять, что тут происходит.

Кое-что понимал. Звёздный туман вокруг Лэрика перестал отдавать горючкой, что-то его очистило, а Глейза успокоилась, расслабилась и стала тёплая и полупрозрачная, как пламя свечи. Им в этой странной каморке полегчало. Заметно.

— Ладно-ладно, — ухмыльнулся Лэрик. — Правда, не ведьмак. Да, Глейза? Вообще не тянет?

— Он не просто не тянет, дурачина, — сказала Глейза и зевнула. — Он даже даёт. Там, в Галерее… я почти не помню такого. Разве что — от мамы, в детстве… только вкус у потока другой. А ты прискакал сломя голову, даже сообразить мне не дал. Только сейчас начинаю понимать.

— Просто странно, — сказал Лэрик. — Ему по всему нужно бы быть ведьмаком.

— Ведьмак ведьмаку рознь, — сказала Глейза. — Он сын Шельда, а Шельд тоже не тянет. Поэтому отец его так любит. Приятно разговаривать с тем, кто не пытается тебя сожрать.

— А что я не тяну? — спросил я, хоть уже начинал понимать.

— Благодать, — сказала Глейза. — Что всего удивительнее — ты ж её чувствуешь?

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Вот, — Глейза подняла палец, чуть улыбаясь, и сказала брату: — Понял теперь, бестолочь?

— А Эральда-то вы зачем достали из рамы? — спросил Лэрик.

Глейза мотнула головой, выдернула из причёски шпильки, снова мотнула. Рассыпала по плечам золотистую гриву. Невероятно красивая, уставшая и больная принцесса. И тёплая, очень тёплая. Как-то иначе я начал её видеть — и она казалась ещё красивее, чем в столовой. Её бы нарисовать…

— Он сказал, что хочет улыбку скопировать. А меня занесло. У тебя когда-нибудь было такое, что аж больно, когда кто-то закрывает дыру? — и потёрла грудь, будто сердце у неё щемило. — Как тебя звать, паж? Ах да, Валиен… Валиен, я ужасно дурила внизу, забудь.

— Сюпруг до костей обожрал? — спросил Лэрик сочувственно.

— Все хороши, — фыркнула Глейза. — Рошер, мама, Даурин, Преподобный Хирс… да ну. Хорошо, что сегодня никуда идти не надо. Я бы и завтра не пошла, но — с утра благотворительный бал в ратуше, вечером — в оперу, к ночи снова один скелет останется, а Рошер непременно сунется мои кости догрызть. Как подумаю — тошнит.

— Набить бы ему морду… — мечтательно сказал Лэрик.

— Я попробую, — сказала Глейза. — Всё ещё тошно, заяц.

— Понял, — Лэрик даже улыбнулся тенью улыбки, встал и подошёл к пианино.

То, что произошло дальше — как в старину говорили, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Лэрик открыл клавиши и врезал. Здорово, надо сказать, врезал — как профессиональный тапёр в каком-нибудь паршивом заведении, где собирается шпана и всякие такие девицы. Мелодия — вот точно такого сорта. Похабнющая — у меня челюсть отвисла. Но это ещё бы полбеды.

Потому что он запел. Принц. С такой интонацией, что у меня щёки вспыхнули.

— Тёплым вечером бродишь по бульвару,

Может, встречи ждёшь или ищешь пару?

Жизнь, Эрика — смех, истерика,

Дойдём до скверика — и фарт лови!

И у Глейзы вспыхнули бледные щёки. Она вскочила и подхватила с жаром и азартом:

— Смейся, Эрика, целуйся, Эрика,

Зли святош — забудь запреты, Эрика,

Ты ни слов, ни дел не бойся, Эрика —

Крошка Эрика, бойся лишь любви!

— Подпевай, ведьмак! — подмигнул Лэрик и выдал лихую импровизацию.

— Я слов не знаю… — пробормотал я, ухмыляясь и чувствуя себя ужасно глупо.

— Учи! — весело приказала Глейза.

И они допели до конца. Текст — чем дальше, чем красочнее. А пели просто здорово, с огоньком пели, так, как и надо петь такие рискованные глупости.

А пока они пели, я видел и чувствовал, как они разжимаются и успокаиваются. Румянец у них появился, блеск в глазах. И под конец песенки они согрелись и светились так, что это было почти видно — искристым таким ореолом, только прищурься.

— Слушайте, — сказал я, когда они допели, — а откуда вы-то слова знаете?

— На каком-то пьяном сборище зажигал Сэгл из Малого Совета, — сказал Лэрик. — А у меня редкостная память на рифмованную чушь. Глейзе очень понравилось.

— На пьяном сборище? — поразился я.

— Ах, ну да, на вечернем рауте в честь Святой Варсонны при Луне, — хихикнула Глейза. — А может, ты другие песенки знаешь?

— Такие? — спросил я. — Ну… вообще-то, кое-что слышал. Только я не умею петь. У меня музыкального слуха нет.

— Ничего, — сказала Глейза. — У Лэрика абсолютный, он подберёт.

— Ну… вот такая есть, — вспомнил я и попытался им спеть «А на окраине фонарики погасли».

По-моему, не так и хуже их куплетов про Эрику. Они так радостно слушали! В жизни никто и никогда так не слушал, как я фальшивлю — а я даже, кажется, поменьше фальшивил, чем обычно. Благодарная публика же!

Лэрик впрямь быстро ухватил мотив:

— … А с нею был один из Перелесья родом,

Который ромом запивал кавойе с мёдом,

Ходил с пером и был законченным уродом,

С него тогда мы сбили кепочку и спесь!..

И вот тогда-то, когда мы с принцем кривлялись, как могли, и пели дуэтом дурацкую дворовую песенку, а принцесса слушала и пыталась подпевать, и даже осенняя серость за окнами казалась чуть светлее — вот тогда я и понял, зачем Шельд меня притащил во дворец. И что Лео имел в виду. Даже если они оба не догадывались.

Лэрик был не принц Скука и не принц Злюка — и никакой не скучающий и обленившийся аристократ, как я воображал. И Глейза… в общем, они правда были правнуки Эральда. Оба. Настоящие. В такой беде, какую я даже представить себе не мог.

Лэрик мог смеяться так, что все его лучезарные официальные портреты выглядели серой подделкой. Когда смеялась Глейза — у меня сердце замирало. Но не в том дело… я начал чувствовать, что им всё время больно. Даже когда они смеются.

У меня появилась дикая мысль, что…

— Дайте мне печеньку! — весело сказала Глейза. — Теперь хочется поесть.

— Ага, — Лэрик поставил на стол коробку.

И они накинулись на печенье, как давно голодные, грызли с жадностью.

— Сладкое, — блаженно сказал Лэрик. — Редкая радость.

— А обычно вы не чувствуете вкус? — спросил я.

— С утра — почти никогда, — сказала Глейза и хрустнула печеньем, как белка.

— А я — иногда чувствую, — сказал Лэрик. — Когда никому из упырей не приходит в голову наказывать меня или шантажировать отца. Нечасто, правда.

— Зато со мной всё ровненько, — сказала Глейза. — Сюпруг много не сожрёт, а упыри после свадьбы не суются… — и вдруг спохватилась. — Слушай, а мы вообще-то можем об этом говорить? Расслабились…

— Слушайте, августейшие особы, — сказал я. — Есть ощущение, что меня судьба ведёт. И вот, в том числе, сейчас, сюда. И это, наверное, для того, чтобы вам помочь… защищать вас, всё такое. Поэтому вы мне, пожалуйста, говорите всё, что может мне помочь вам помочь… так говорят вообще? Неважно. Вы же поняли?

— Суровый страж, — хмыкнул Лэрик. — Упыри в ужасе.

— Принц, — сказал я. — Я некромант.

— Их послушать, так каждый упырь — некромант…

— Я правда…

— Заяц, — сказала Глейза, — он правда. Я чувствую.

Лэрик щурился и морщил нос. А я не знал, как объяснить. Я ничего толком не умел. Дар полыхал во мне, как костёр, в который выплеснули ведро горючки, мне было больно от жара, жалости и ужаса — но ни объяснить, ни доказать…

— Ну да, — задумчиво сказал Лэрик. — Ты тёплый. Даже горячий. И ты, значит, можешь, что все некроманты? Убивать одним желанием, мертвецов поднимать, демонов гонять, с вампирами общаться?

Он мне не верил ни на грош и честно старался не издеваться.

А я думал, что он прав. Убивать одним желанием я не умею и не захотел учиться, мертвецов поднимать никогда не пробовал, демонов никогда не видел… И вдруг меня осенило.

— Знаете, — сказал я, — я, конечно, полный неуч, ничего не умею и жил всю жизнь в городе, среди простецов. Но у меня есть знакомый вампир, и он даже обещал прийти, если я позову.

— Врёшь! — выпалил Лэрик, но не злобно.

Восхищённо, я бы сказал.

— Это да, — сказала Глейза. — Не может быть же. Вампиров уже нет. С тех пор, как умер Сэдрик, все вампиры сгинули, так говорят. Остались только упыри, они не в счёт.

И вот тут-то я и почувствовал некоторую уверенность в себе.

— Вампиры точно есть, — сказал я. У меня, наверное, голос изменился, получился такой суровый некромантский тон, потому что они как-то подобрались и заулыбались. — Я видел сам.

— А можешь показать? — спросил Лэрик. — Что нужно, чтобы вызвать вампира?

И особой недоверчивости я в его голосе уже не слышал. Только любопытство и отчаянную надежду.

— Смертные не могут увидеть вампира, — вздохнула Глейза.

— Но ведь Эральд видел! — возразил Лэрик. — Сэдрик вызывал духов, а Эральд видел. И Джинера видела, и Алвин. Спроси у отца, он рассказывал.

— Знаете, — сказал я, — я слышал, как вампир отцу говорил, что в городе повсюду знаки от Приходящих в Ночи, чтобы никто из детей не увидел вампира даже случайно. Выходит, могут? Обычные дети, простецы?

— Ничего себе, — сказал Лэрик. — Убедительно звучит. Если вызовешь вампира, хоть на минуточку, хоть чтоб тень появилась и пропала — я первый скажу, что ты очень крут.

— Только ночью, — сказал я. — Они ходят в Сумерки же. После заката, до восхода.

— Ночью всех разгонят по спальням, — сказала Глейза и передёрнулась от омерзения. — Там, где мой сюпруг, никакой вампир не появится, такую степень отвратительности даже мертвец не переживёт.

— Не вопрос, — сказал Лэрик. — Останемся здесь, вызовем сюда.

Я оглядел комнату уже по-новому.

— Придёт сюда? — с той же отчаянной надеждой спросила Глейза.

Я задумался.

— Надо зеркало, — сказал я.

Глейза тут же подлетела к книжному стеллажу — и притащила зеркальце на ножке, в какие девушки смотрят, когда причёсываются.

— Леди Глейза, — сказал я, — он через зеркало пройти должен. Он что, мышь?

Теперь задумались они оба.

— У меня в будуаре — не подойдёт, да? — спросила Глейза. — Какой вампир пойдёт, когда сюпруг в соседней комнате…

— А у меня в гардеробной? — спросил Лэрик. — Там большое. И невысоко висит. Вот засада, полный дворец зеркал, плюнуть некуда — и все какие-то…

— По-моему, не надо в гардеробную, — сказал я. — И в будуар не надо. Я, может, и не прав… но лучшее — если бы зеркало никому из вас не принадлежало… просто где-то висит… в зале где-нибудь… Потому что… я не очень опытный, мне просто так кажется.

— У тебя хоть какой-то опыт есть, — сказала Глейза. — Распоряжайся.

— Чем дальше, тем больше верится, — кивнул Лэрик и подал мне руку.

Я пожал — и Глейза положила свою ладонь поверх наших. И на какой-то миг Дар во мне… такого я ещё не чувствовал никогда! Он шарахнул, как фейерверк, перелился через край, как шипучка из бокала, он не жёг, он сиял!

И принц с принцессой, кажется, почувствовали.

— Будь я проклят, — прошептал Лэрик, — это же обряд! Ты правда некромант.

— Да, — сказал я. — У меня судьба, я принадлежу Предопределённости. И я, видимо, теперь за вас отвечаю.