…Нас вытряхнули из кузова автомашины, окружили эсэсовцы-автоматчики и погнали.　

У входа играет духовой оркестр. Двухэтажные красные казармы расположены тремя ровными, строгими линиями, образуя широкий квадрат. Вдоль казарм — прямые асфальтовые дорожки, обсаженные подстриженными деревцами. На противоположной стороне — аллея с газонами бирюзовой травы. На первый взгляд Аушвиц I — «Штаммлагер» (Главный) напоминает заботливо оборудованный военный городок. Но стоит приглядеться, как кровь стынет в жилах.　

На плацу маршируют в полосатых одеждах и в тяжелых деревянных башмаках колонны ходячих скелетов. Головы их напоминают черепа мертвецов, куртки болтаются на тощих телах. Замученные лица, глаза, полные тоски. Но тысячи колодок точно отбивают гимнастический шаг: за этим зорко следят эсэсовцы с хлыстами в руках. Между казармами группа лагерников возится над грудой мертвецов. Они грузят тела: раскачивая, бросают в кузов. Оркестр у брамы играет и играет, в смрадном воздухе плывут мелодии прусских маршей и южноамериканских фокстротов.　

— Хальт! — Нас останавливают у серого здания. Здесь уже стоит толпа голых людей. Это новички, как и мы, по-здешнему «цуганки». Эсэсовец приказывает нам раздеться, вещи и одежду сложить в бумажные мешки. Затем врачебный осмотр. Физически слабых, больных и стариков отправляют в лагерь «для слабых». После мы узнали, что таким «лагерем» называется газовая камера. Молодым и сильным предстояло еще многое испытать.　

В карантинном блоке — сущий ад. Паяльными лампами палят волосы на голове и теле, мажут лизолом, потом — ледяной душ. Это именуется дезинфекционной обработкой.　

Выдают грязные полосатые одежды. Нашиваем «винкеля» — цветные треугольники с буквами национальности и личным номером. Итак, я № 88349. Попадаю на 17-й блок в команду «ноебаугов»…　

Первые дни в Освенциме нас захлестнула волна ужаса. А может, это сон, помешательство, загробный мир? Потом устанавливали, что мы еще живы и вполне психически нормальны. Многие проклинали день своего рождения, религиозные переставали верить в бога — его действительно нет, иначе он не допустил бы такого на земле.　

Режим истребления был разработан с изуверской точностью, психологически выверен. Всеми способами и средствами — подавить волю и мысль. Палки капо, пуля и кнут эсэсовца, и смерть, смерть от голода, каторжного труда, болезней. Человек становится только номером, ничтожеством, судьба которого всецело в руках палачей. Он отвыкает от имени. Только номер: на блоке и команде, у бачка с баландой, в крематории.　

…Ровно в 4 часа утра — гонг, в блоки с ревом «хераус!» врываются эсэсовцы и палками выгоняют заключенных на проверку. Умирающих вытаскивают за ноги. Аппель — проверка — продолжается до 8 часов, а иной раз и дольше. Стоим «смирно» в строю без шапок. Потом выстраивают в колонны и гонят на работу — разгружать вагоны.　

Горе тому, кто замешкается хотя бы на минуту. Капо, долговязый немец Вилли, жестоко избивает. Капо — это добровольный помощник эсэсовцев из числа уголовных преступников. Большинство из них — звери, говорящие по-человечески, звери с дубинкой или железной палкой в руках.　

Вечером команды возвращаются в лагерь. Возвращаются все: и живые, выдержавшие еще один день каторги, и мертвые, убитые на работе; этих несут на руках в задних рядах команды. Оркестр, составленный из 150 музыкантов-узников, продолжает играть.　

Главный комендант всех освенцимских лагерей оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Гесс в сопровождении своих заместителей Фрича, Гофмана и целой свиты вооруженных эсэсовцев у брамы принимает «парад» возвращающихся рабочих команд. Гесс ходит всегда с поднятым воротником мундира, и его лицо в отблесках заката кажется фантастическим треугольником; знак черепа на фуражке, сверлящие глаза, оскаленные в улыбке-гримасе желтые зубы.　

Четко отбивают шаг деревянные колодки. На лицах узников не должно быть ни тени усталости, недомогания: иначе путешествие «на люфт»…　

Возле блоков — вечерний аппель. Трупы складываем в ряд на асфальтовых дорожках. Блок-фюрер, младший эсэсовский офицер, подсчитывает живых и мертвых. Хорошо, если не было дождя осенью; тогда аппель в вечерние часы заканчивался сравнительно быстро. В противном случае он непременно затягивался на долгие часы. Многие валились с ног, их поднимали пинками, ударами резиновых палок.

Эсэсовцы забавляются. Они ставят возле будки рапортфюрера деревянную «кобылу», привязывают к ней заключенных и бьют их за самые мелкие проступки. Бьют резиновыми бичами, превращая тело в сплошной синяк. На аппель-площадке хриплый стон. Это стон прощания с миром, стон проклятия палачам.　

До сна — мучительства на блоке: контроль у входа, снова побои за обнаруженную солому в деревянных башмаках или за то, что плохо застлал «кровать» — грязные нары, или просто ни за что.　

Спать на нарах, устланных соломой, разрешается лишь с 11 часов… Но блохи терзают во сне: все тело горит пожаром… А в 4 часа утра снова гонг и «хераус!». Узники обязаны быть автоматами.　

Раз в неделю лагерь оповещался особым сигналом о «селекции». Вмиг все заключенные загонялись по блокам, их раздевали догола и — блок за блоком, по очереди — выводили на плац по четыре в ряд. Движением руки в белой перчатке эсэсовский врач посылал людей налево — вновь на работу, на каторгу, или направо — к машинам, готовым в очередной рейс с грузом для газовых камер.　

Умерщвление голодом было вторым распространенным способом массового убийства людей. Суточный рацион узника состоял из 300 граммов «хлеба», выпеченного из эрзац-муки (чуть-чуть муки, остальное — измельченная солома, каштаны, молотые кости), и одного литра баланды.　

Все заключенные в эсэсовских документах были зашифрованы под знаком «FN» — «категория мрак и туман». Так окрестили гитлеровцы обреченных на истребление людей.