Так шли дни в Освенциме. Самые изощренные физические и моральные пытки стали повседневным бытом. Каждый здесь умирал ежедневно; умирал у себя на глазах.
Смерть выглядела в концлагере иначе, чем на фронте. Многим она казалась благодеянием. Люди умирали молча, съежившись и приникши к земле, бесконечно усталые, легкие и усохшие в своих полосатых одеждах. К блокам подъезжали рулваги (повозки), и мертвецов бросали в них, как бревна…
Борис, вместе с которым я попал в этот ад, был угнан в один из филиалов Освенцима, кажется на шахты. Других близких друзей пока не находилось. Главное — не сломиться духовно, не утратить воли к жизни, не оказаться в одиночестве. Тысячи узников — это не только номера. Каждый имеет свое имя, облик, душу. Трус отчаивается, смелый борется. Напряженное ожидание, смутные надежды не покидают меня.
…Звучат глухие редкие удары, точно бьют в гигантский бубен. Очередная «селекция». Нас заперли в блоке, раздели. Мы ужаснулись собственному виду: неописуемо худы, ребра зловеще выпирают, а кожа так тонка, что, кажется, просвечивает. Не последний ли это день жизни?
Вывели. По четыре голых в ряд. Погнали. Во всем теле чувствуется странная легкость, будто оно плывет по воздуху, кружится голова. Дорога, казалось, уходит из-под ног. Последний день? Вот так и гибнуть без сопротивления, без борьбы, без единого звука протеста?! И острая, жгучая ненависть вновь опаляет сердце…
Я окинул взглядом идущих справа и слева. В темных страдальческих провалах глаз еще горит огонек, нет и тени покорности. Кто-то впереди остановился, чтобы унять дрожь в ногах. Удар хлыста, потом еще и еще… Не знаю, не помню, что я закричал, какие слова. Но в следующее мгновение я и десятки других заключенных кинулись вон из строя. Вероятно, нам удалось прорвать строй оторопевших охранников. И только ясно помню, как бежал, смешался с толпой возвращающихся на блоки, потом влетел в какой-то подвал…
Человек наклоняется надо мной, поднимает мне голову, дает пить, на ломаном русском языке спрашивает, что болит. Потом поднял меня, одел. Он не молодой и не старый, этот человек, смотрит ласковым взглядом и приветливо говорит:
— Редко кому так удается… Молодцы!..
Добрая душа — этот югослав Лауренц. Рассказывает, что был когда-то в России, в Прокопьевске на руднике проходил техническую практику.
— Однажды ехал пароходом по Каме. Красивая река. Было много девушек, душевных, веселых. Песни. Угощенье… как это по-русски?.. Семечки! — вспомнил он, широко улыбаясь.
Так завязалась наша дружба. Пользуясь какими-то таинственными связями, Лауренц зачислил меня в свою команду, заботился обо мне — лишней порцией хлеба или черпаком баланды, чтобы дать немного окрепнуть.
Лауренц — «форарбайтер» (старший по команде). Но это не то, что палач Вилли. Всегда простой, добродушный, работать не принуждает, никого не бьет и не ругает, разве только для вида, когда рядом торчат эсэсовцы.
Впервые я почувствовал, что лагерь живет двумя жизнями. Одна идет неотвратимой дорогой страшных пыток, безысходных мук. В другой — дружба, взаимная выручка, побратимство. Сегодня твою жизнь спас товарищ, а завтра — ты его. Иные выполняют обязанности капо ради спасения своей шкуры или просто из садизма мучают и убивают заключенных. Другие пошли на эту работу по собственному убеждению или долгу коммуниста, чтобы чем-нибудь облегчить существование узников. Ясно одно: в лагере есть сила, которая скрыто противодействует эсэсовской.
На мои осторожные расспросы Лауренц ничего определенного не отвечал: просто он может иногда «организовать» немного пищи, чтобы помочь другим… больше ничего.
Через несколько дней он знакомит меня с Людвигом и Эрнстом. Оба с красными «винкелями» — политические заключенные. Людвиг — из команды ДАУ, Эрнст — писарь на четвертом блоке.
— Я давно хотел, — волнуясь, говорю я, — давно искал товарищей, которые…
С грустной улыбкой Людвиг показал головой, но по его большим добрым глазам я понял, что он угадал и понял мое самое заветное желание.
— Впрочем, — одобряюще сказал он, помедлив, — организации нет, а люди найдутся… Пойдете работать в беклайдкамеру, через нее проходят все новички, там одежда…
Капо «беклайдки», поляк, юрист по образованию, встретил доброжелательно, как-то особенно подмигнул одним глазом. Здесь было спокойнее: хоть не били и не убивали, можно было сносно одеться, добывать дополнительное питание не только для себя, но и для товарищей.
Так прошла неделя, вторая. Часто встречаемся с Людвигом Локманисом, он превосходно говорит по-русски, когда-то учился в Москве. Умный собеседник, профессиональный политик. Он подробно расспрашивает об обстановке первого года войны.
В свою очередь я узнаю новые подробности и тайны Освенцима, гнетущие и потрясающие, до того скрытые от меня вовсе или только подозреваемые. Здесь — самый центр «обезлюживания» Европы. В нашем «Штаммлагер» находится главная комендатура СС — директорат освенцимского концерна, политический отдел СД (службы безопасности), основной эсэсовский гарнизон.
Самый страшный из лагерей Аушвиц II — Биркенау, расположенный в двух километрах западнее Освенцима: мы дышим смрадом его крематориев. Никогда не угасая, там действуют четыре громадные печи. Нацисты жгут ежесуточно по 3–5 транспортов с евреями… Транспорты приходят со всех концов Европы. Распоряжения об уничтожении эшелонов поступают из Берлина, из главного имперского управления безопасности от Кальтенбруннера и Эйхмана.
Уже сотни тысяч людей прошли путь от входных ворот до печей крематория. Коротким этот путь был и для советских военнопленных, пригнанных сюда в 1941 году.
В Освенцим прибыл очередной транспорт. Женщины, подростки, дети в ожидании «селекции»
В сентябре на советских солдатах и офицерах эсэсовцы провели первые опыты применения нового вещества для массового убийства людей. Окна подвала 11-го блока смерти были плотно засыпаны землей, а по бункерам размещены 600 советских военнопленных, а также 250 больных поляков. Опыты производил лично СС-комендант Освенцима I Фрич. Надев противогаз, он вскрыл коробку с «Циклоном Б» и бросил ее через дверь в подвал. На следующий день утром рапортфюрер Палич пришел проверить «результаты». Установив, что многие в подвале еще живы, он забросил туда еще две коробки с цианистым водородом. Один из очевидцев этого злодеяния, польский офицер З. Розанский рассказал: «Когда эсэсовцы открыли двери подвала, трупы стояли, как свечи, и падали к ногам, они заполняли весь коридор бункера, ибо людей было так много, что они не могли даже упасть…»
Из 16 тысяч советских военнопленных, доставленных в Освенцим в 1941 году, через два месяца осталось лишь 450 человек, да и те были переведены в Биркенау и почти все погибли на каторжных работах.
Всего гитлеровцы задушили здесь 20 тысяч советских военнопленных. С циничной откровенностью рассказывал о массовых убийствах главный комендант освенцимских лагерей Рудольф Гесс в своем «Дневнике-исповеди», написанном им в Краковской тюрьме в 1947 году. «Однажды в 1941 году, — писал Гесс, — в мое отсутствие, когда я был занят служебными делами, мой заместитель Фрич предпринял новую попытку умерщвления заключенных цианистым водородом («Циклоном Б»), который до тех пор применялся в лагере для травли насекомых. Отравление было проведено в камере блока № 11… Первый опыт большого впечатления на меня не произвел. Лучше запомнилось мне отравление 900 советских военнопленных. Это произошло вскоре после первого опыта в старом крематории. Когда началась разгрузка эшелона с военнопленными, в потолке покойницкой крематория было пробито несколько дыр. Русские разделись и спокойно пошли, думая, что их подвергнут дезинфекции. Когда вошли все, двери были плотно закрыты и через дыры в потолке засыпали кристаллический порошок цианистого водорода. Не знаю, как долго продолжался процесс умирания. Слышались страшные крики, и пленные навалились на двери. Но двери выдержали. Через несколько часов их открыли и помещение проветрили.
Тогда я впервые видел такое множество убитых газом людей… Отравление целого эшелона русских пленных подействовало на меня успокаивающе, так как вскоре нам надо было приступить к массовому уничтожению евреев, но в то время ни я, ни Эйхман не могли найти способа массовых казней. Наши опыты дали нам и газ и способ его применения…»
В Освенциме — узники двадцати двух национальностей, многие представители европейской интеллигенции — ученые, писатели, инженеры, музыканты. В пестрой массе жертв Освенцима остатки кадровой немецкой компартии, социал-демократы. Польские, французские, югославские, греческие борцы Сопротивления и партизаны, испанские республиканцы, сражавшиеся против фашизма у себя на родине, новозеландцы и негры, захваченные в плен на африканском континенте. Здесь же бандиты, уголовники и рецидивисты. Все ввергнуты в один загон…
…Сегодня канун Великого Октября. Мысли переносят в родную Москву.
Днем в «беклайдку» зашел Эрнст Бюргер с четвертого блока. Он еще совсем молод, этот бывший вожак славного коммунистического союза молодежи в Вене, но, когда посмотришь в его глаза, кажется, что это глаза старца, мудрые и грустные. Он сказал, что вечером на сортировке картофеля в подвале 4-го блока будут работать исключительно коммунисты: немецкие, чешские, испанские… Ко мне просьба — провести беседу о годовщине Октября.
Какое счастье снова хоть на полчаса стать тем, кто ты есть! Я знаю: это самый важный день в моей лагерной жизни.
Когда закончилась сортировка картофеля, а значит и моя первая «проба», Людвиг сказал:
— Все узники восхищены мужеством вашего русского парня. Все только и говорят последние дни что об истории с «Ковалем». Помогите организовать лучших русских товарищей, вовлечь в политическую жизнь лагеря…