Увы! За пределами Чехословакии счастье изменило нам.
Нас предали в Польше «фольксдойчи» — немецкие поселенцы. Фашистское командование платило за — каждого обнаруженного и изловленного русского беглеца 300 марок. Месяц спустя мы, трое, закованные были доставлены в город Моравска-Острава в гестаповскую тюрьму.
Мы не сразу попали в камеру. В тюремном дворе нас раздели догола и поставили лицом к стене, заставив заложить руки над головой.
«Когда сбросили парашютистов?»… Удар палкой. «Откуда чехословацкая карта?»… Еще удар. «У кого были в протекторате? Говори!»…Бьют кулаками, ногами. «Адрес явки? Отвечай!»
От ударов в левой десне пустота: вместе с кровью выплевываю зубы.
— Стоять смирно! — рычит гестаповец.
Сколько может простоять человек в положении «смирно», заложив руки за голову? Стоит пошевелиться, немного ослабить мускулы — сыплются новые удары, под кожу запускают острие кортика.
Забрызганная кровью стена качается и исчезает. Нас поднимают с земли и волокут. Двери, коридоры, спуски и опять двери. Низкий, слабо освещенный подвал.
Сознание помутилось…
Утром в подвал пришел переводчик. Он был в форме батальонного комиссара нашей армии и заговорил с нами, исполненный сочувствия. Угощает папиросами… Он «такой же, как и мы». Какой-нибудь месяц назад он еще воевал на Кубани… Что поделаешь, война проиграна и ничего, кроме новых напрасных жертв, принести не может… Уже половина России в руках немцев и какая половина — хлеб, уголь, металл…
Он жевал тонкими губами так, словно у него во рту была масса слов и он медленно, с трудом выбирал самые нужные. «Комиссар» говорил по-русски, а мы не могли понять этого русского. Ба! Да ведь это знакомая песенка, как там, во франкфуртском лагере…
— Не упирайтесь, будьте благоразумны. Мне сказано: вы будете освобождены. Только скажите, откуда у вас чехословацкая карта, с кем связаны в протекторате, какие были задания?
Он много трудился, как мог, этот господин переводчик, действовал и посулами, и угрозами, и ложью.
Когда эсэсовец спросил его — почему они молчат, эти смертники, он досадливо пожал плечами: люди небольшой культуры, узкого кругозора. Обычный фанатизм людей, выросших на советской почве и не видящих без нее никаких перспектив.
…Кто не побывал в гестаповском «конвейере», тот никогда не узнает, что такое камера пыток.
В подвале две виселицы: на одной раскачивается обезображенный труп, другая еще свободная.
— Русский? — спросил следователь. Мощное туловище, круглый живот стянут ремнем, тупой взгляд.
— Может быть, ты достаточно подумал, русский?.. Нет?..
Он поворачивает голову в сторону дежуривших здесь подручных:
— Слышите? Эта свинья не желает разговаривать. Показать ему!
Долговязый гестаповец тащит меня к свободной виселице, пытается накинуть петлю на шею. Другой сзади сильно бьет чем-то по голове, кажется доской. Очнулся я от нестерпимой боли в кистях рук: дюжий гестаповец в кованых сапогах стоял на моих пальцах.
Из мерцающего огненного кольца выплывает морда следователя. Склонившись надо мной, он шепчет вкрадчиво:
— Вот… Ты уже не на земле… Ты в загробном мире… Видишь? И здесь немцы. Мы везде… Ну, будешь теперь говорить? Не то вернешься снова на землю и познакомишься кое с чем, что похуже смерти… А?
Что еще могли придумать палачи? Они рвали на нас волосы, выкручивали руки, секли воловьими жилами, подвешивали за ноги и раскачивали, чтобы туловище билось о каменную стену…
Я и Борис еще кое-как держались. А наш дорогой Иван Максимович терял последние силы. Но никакими пытками нельзя было вырвать из его груди имена наших друзей в Чехословакии. Жизнь медленно покидала его. Однажды ночью он слабым голосом окликнул нас. Мы подползли к его матрацу на полу. Он обнял нас леденеющей рукой, поцеловал.
— Выдюжите — расскажите там… нашим… — только и произнес он. Через несколько часов его не стало. А как он страстно хотел жить, жить для того, чтобы увидеть поставленного на колени врага!
Утром нас вывели в коридор, поставили к стенке.
Старший эсэсовец сквозь зубы процедил:
— Расстрелять — слишком большая роскошь для этих бандитов. Нечего патроны на них тратить… Туда их…
Вскоре после этого нас погрузили в закрытую наглухо машину вместе с другими узниками — чехами, поляками, украинцами… Поляки оказались более осведомленными.
— Куда везут? — отвечали они, сильно волнуясь. Конечно в Аушвиц. О-о-о… Это такой лагерь!.. — Одни томились, плакали, многие молились. Быстро несущаяся машина то и дело вздрагивала всем корпусом на выбоинах.
— В Аушвиц!.. Оттуда людй выходят только через люфт…
— Что такое «люфт»? Нам перевели: воздух.
Машина замедлила ход, потом остановилась. Нас вытряхнули из кузова. Эсэсовцы с собаками окружили плотным кольцом.
Над брамой (воротами) в свете мощных прожекторов зловещая эмблема: огромный орел с распростертыми крыльями терзает когтями грудь обнаженного человека. Ниже огромные буквы, образующие кощунственную надпись: «Arbeit macht frei», то есть «Труд делает свободным».
Перед нами, действительно, был Освенцим, по новому фашистскому крещению Аушвиц, где нацисты создали страшный лагерь смерти. Все, что мы познали до сих пор за время плена и скитаний, было лишь прелюдией освенцимской трагедии.