…В тревожные ночи скитаний одна мысль не покидала нас, терзала, тревожила.
Почему мы здесь? Кто виноват в нашей страшной судьбе? Что делать? То и дело вспыхивали разговоры об этом, затихали и снова начинались. Иван Максимович говорил с горечью:
— Какой смысл копаться в этом, пытаться анализировать, когда тебе ежеминутно угрожает смерть?
Среди чешских друзей мы почувствовали себя дальше от опасности и пытались привести свои мысли в порядок.
— Как же так? — вновь и вновь задавали мы себе вопрос. — Армия передовой идеологии, замечательная школа характеров, воли и больших тактических знаний, могучая армия, которую мы привыкли считать непобедимой, и так вступить в войну…
Как в тумане возникали картины сумятицы и паники на прифронтовых дорогах первых дней войны. Казалось, все сдвинулось со своих мест, вздыбилось, перемешалось. Дороги, забитые беженцами, машинами, повозками с детьми, стадами коров и свиней, группами раненых солдат с исхудалыми лицами, обмотанными окровавленными бинтами… И все это двигалось на Восток, а навстречу им шли военные — командиры и политработники, возвращавшиеся из отпусков в поисках своих дерущихся где-то частей, мобилизованные, которым никто не мог ответить, где же находятся призывные пункты. Шли навстречу смерти, не желая, чтобы их сочли за дезертиров. Шли, наслушавшись страхов о немецких танковых клиньях и десантах, и гибли в придорожных канавах от пулеметного ливня «Мессершмитов» или, не успев вооружиться, попадали в плен, так и не убив ни одного «своего» немца.
Однажды во время таких горьких размышлений «прорвало» Бориса. Он говорил то, что думал, не отвечая ни перед кем, кроме своей совести.
— В общем думали воевать на чужой территории, малой кровью, я даже роман такой помню — как наши в один день «разделали» всю Германию в пух и прах… А что вышло? Только что полученные нашим полком новые истребители оказались не в боевой готовности и в первый же день войны были сожжены на аэродроме. А наши тихоходы — бомбардировщики «ТБ-3»! Летали без прикрытия, и их пачками расстреливали «Мессершмиты». Вот вам и война…
Борис зло сплюнул и, упершись в нас глазами, продолжал:
— Сколько усилий народ вложил в создание индустрии, как заботился об обороноспособности, об армии; в тридцать девятом году отодвинули далеко на Запад рубежи неминуемой схватки с фашизмом, и вдруг так вступить в войну? Чем объяснить это? Просчетом, беспечностью?
— И вот, — в голосе Бориса послышались нотки горечи, — ни в чем не повинные люди должны чувствовать себя виновными.
— Кого ты имеешь в виду? — не поднимая головы, спросил Иван Максимович.
— Себя, тебя, всех нас. Что мы, дезертиры, перебежчики?
— Нет, мы во многом, может, виноваты перед партией, но только не в этом, — медленно ответил Максимович. — Враги сейчас сильнее, у них больше танков и самолетов — об этом не может быть двух мнений. К тому же мы плохо командовали и управляли войсками, не имели опыта, недооценивали немецкой тактики. Да что там — просто в первые дни боялись врага и изображали отступление как заранее продуманный план обороны.
Наступило молчание, но оно уже не было таким тягостным. Да, он всегда был прав, этот бывалый полковник, командовавший на Западном фронте корпусной артиллерией.
…Перед глазами встала гибель нашей 5-й армии в пирятинском окружении. Упираясь в пинские и мозырские болота, она стойко дралась, держа весь правый фланг Юго-Западного фронта. Оправившись от первых неудач, перегруппировавшись, подтянув тылы и резервы, армия училась воевать на горьких путях отступления, ведя бесчисленные бои между Новоград-Волынским, Овручем и Чернобылем, Черниговом и Нежином.
В трехдневном сражении под Луцком нами было подбито и сожжено более трехсот вражеских танков, и немцы уже не казались такими страшными, как о них думали сперва. И если они все еще шли вперед, то это давалось им не просто. Два раза армия выравнивала фронт с соседями, избегая окружения. В дивизиях ворчали: до каких пор это будет продолжаться, бесконечные прорывы и окружения, боязнь за фланги? Люди не хотели трусливого бегства, но если позиции нельзя удержать, их приходилось сдавать.
В начале сентября между Черниговом и Нежином немецкие танковые клинья в трех местах проткнули фронт 5-й армии, нарушили управление и связь, выбросили в тылы несколько десантов и фланговыми обходами начали окружение. Часть наших давно не пополнявшихся полков была смята, часть — ожесточенно дралась.
Горькая вещь окружение… Поредевшие войска в кольце, их молотят днем и ночью с воздуха и со всех сторон. Вновь и вновь повторяем отчаянные атаки, не решаясь на глубокие прорывы. Потом приказ: беречь силы, брешь пробьет повернутая с гомельского участка фронта свежая дивизия 21-й армии. Однако подмога не подходила, а враг все туже сжимал кольцо. Беда никогда не приходит одна. В Нежине «досрочно» подорвали нефтебазу, оставив без горючего тысячи скопившихся армейских автомашин.
И вот наступил последний день, дождливый день конца сентября, когда оставалось или погибнуть всем в окружении или прорваться через узкую дамбу топкого болота. Измотанные бесконечными боями, в том состоянии крайней усталости, когда бьет по нервам каждое лишнее слово, когда хочется хоть на минуту уронить голову и забыться сном, тысячи людей из разных полков и батальонов, с винтовками и без винтовок, стиснув зубы, рвались через горящее село к спасительной дамбе.
А там бесновалась смерть. Десятки бомбардировщиков, волна за волной, пикировали на узкую полоску земли, разнося в клочья машины и тела. Раненые не стонали, они хватали за сапоги бегущих в огне людей, прося пристрелить…
Немногочисленные группы прорвавшихся бойцов и офицеров разбегались во все стороны, на свой риск и страх искали выхода из окружения, в одиночку или небольшими группами пробивались на восток. Попадая в полосу движения вражеских танковых и пехотных колонн, они погибали в безвестности или, израненные, измученные оказывались в плену…
— Да, все это и мне знакомо по сентябрьскому окружению под Вязьмой, — сказал Иван Максимович. — А не думается ли вам, что именно в этих страшных испытаниях первых месяцев войны и рождался ее грядущий перелом? Люди дрались беззаветно, и не верить в победу уже тогда было невозможно. И дело не в храбрости или трусости. Важно, какими глазами смотреть на войну, на немцев. Они, как и все люди, смертны, и мощь их техники небесконечна.
Глубоко вздохнув, Максимович продолжал:
— Был у меня на фронте знакомый, некий полковник Нефедов, вместе в академии учились. Командовал он дивизией и тяжело раненным в ногу попал в окружение. Нрава он был веселого, отважного. Собрал оставшихся бойцов, привел их в порядок и объявил:
— Панику к черту! Покажем, как надо убивать фрицев с тыла. Командовать буду я, убивать фашистов можно и сидя…
— И что же вышло из этого? — прервал Борис.
— Что вышло? Тщательно продумав все, яростным ударом разорвали кольцо, вышли к своим…
Максимович встал, вынул из кармана карту Европы:
— Взгляните-ка, — сказал он. — Видите. Этот маленький кусочек земли — Германия. Ее можно почти всю закрыть одним пальцем. Она захватила огромный кусок земли. Но захватить — это не значит покорить. Танки гитлеровского генерала Гейнца Гудериана, который порадовал германских империалистов своим сенсационным открытием, что войну можно выиграть одними танками, доползли до дальних подступов Москвы, доползли — и стали горелым ломом, так ведь? Настоящая война только начинается…
Это и был ответ на наш вопрос: что делать? Всем своим существом рвались мы к фронту, чтобы помочь своим и хоть немного утолить свое сердце бывших окруженцев и пленников. Ведь начнется же оно когда-нибудь, будущее наше наступление!