Приближался долгожданный час возмездия. Гитлеровцы метались, как тонущие крысы. Среди многих других предсмертных забот была у них и такая: куда девать огромную массу заключенных?　

Как ни велика, ни безудержна была их страшная деятельность по «обезлюживанию» оккупированных стран, все же в лагерях оставалось много уцелевших пленников.　

И опять нас возили по неизмеримо сузившемуся под ударами двух фронтов пространству издыхающего райха. Мы побывали и в мертвом Гамбурге, и среди руин Бремена, и в городах Рурского бассейна, и в поселках Вестфалии.　

Да, велико несчастье для народа, бесноватые фюреры которого задумали поработить другие народы.　

Буря войны грозно ревела над Германией.　

…В Гамбурге нас гоняли откапывать бомбоубежища, засыпанных под каждым домом людей. Весь город — будто бесконечный морг. Вместо улиц зияющие провалы развалин, точно гигантский разворошенный муравейник. Вздымаются к небу черные руки обугленных деревьев.　

Вот братская могила под землей — бомба попала в убежище и там остались сотни людей. Откапываем. Расплющенные головы, вывернутые ноги, продырявленный портрет фюрера в широкой золотой рамке, изуродованные детские тела, клетка с дохлым попугаем…　

— Эти разбойники, американцы, — злобно ворчит начальник спасательного отряда из «цивильных», — бомбят все подряд. За неделю шесть воздушных налетов, восемьдесят тысяч убитых. А люди-то были получше чем те, кто сидит в концлагерях…　

Часто эсэсовцы заставляют нашу команду смертников выкапывать неразорвавшиеся бомбы. Сами стоят далеко за укрытием, а мы забираемся в воронку и… начинаем настоящий политический диспут. Особенно активничает один пожилой немец, солдат с «атлантического вала», которого за пораженческие настроения бросили в концлагерь. Он говорит, что до войны был социал-демократом, но сейчас сожалеет о своей принадлежности к «этим ренегатам».　

— Да, да! Это они позволили фанатикам и убийцам одурманить немцев ложью и страхом, заставить возненавидеть свет и правду. Десять лет все боялись друг друга, никому нельзя было доверять, даже детям, которые доносили на своих родителей. Чем только не прожужжали уши за последние годы. Сперва кончали с русскими дважды в день. Потом: «Дела на фронте идут хорошо, русские обескровлены гигантскими потерями, англичане умирают с голоду, мы сокращаем линии фронта, чтобы создать благоприятные условия для нового секретного оружия»… Пока «наци» шли вперед, мы говорили: войну ведет фюрер, а он знает, что делать, мы только выполняем свой долг. Когда победа обернулась поражением и бегством, — все стали размышлять… Никогда сразу ничего не поймешь, пока тебя самого не стукнут по башке. Но уже поздно. Нас обманули, обманули во всем…　

Это был голос сомнения и голос совести. Да, он понял, этот бывший социал-демократ, что и он сам, как и многие другие, имеет ко всему происшедшему какое-то отношение, безличное, туманное, но имеет.

В бременском лагере судьба снова свела нас с освенцимскими подпольщиками Виктором Ивановым, австрийским коммунистом Германом, Володей Вязьмитиновым, комсомольцем из Путивля. Во время очередной английской бомбежки предпринимаем еще одну попытку к бегству.　

…Пробираемся по улицам, превратившимся в море бушующего огня. На глазах взлетают в воздух дома и разваливаются на куски. Охваченные пламенем, люди с криком мечутся, ползают, и спасти их нельзя — новый состав в зажигательных бомбах, опрыскивая человека, прожигает до костей. Задыхаясь от горячего дыма, выбираемся в поле. Но здесь также рвутся бомбы.　

— Куда дальше бежать? — спрашиваем Германа.　

— Если бы было куда, — отвечает он. — Ведь война теперь везде…　

К вечеру нас задержали «цивильные» вооруженные патрули.　

…Когда англо-американские войска форсировали Рейн и наметился глубокий прорыв немецко-фашистской обороны у Франкфурта-на-Майне, Гиммлер отдал приказ: сосредоточить всех заключенных концлагерей в Тюрингии, вблизи Веймара.　

Эсэсовцы гнали теперь нас пешком по забитым шоссейным дорогам, под ударами авиации. Отличный повод для нового злодеяния: они перебили в дороге половину конвоируемых, свалив вину на бомбы союзников.　

После бесконечных мытарств, чудом уцелев, оказались мы в Бухенвальде — последнем месте своих испытаний.　

Концлагерь расположен вблизи Веймара, на северном склоне горы Эттерсберг, где когда-то любил гулять Гете, создавал свои гениальные полотна Беклин. Сам выбор места для лагеря был чудовищным глумлением над мечтами великих гуманистов немецкой нации.　

В августе 1944 года гитлеровцы злодейски убили здесь Эрнста Тельмана.　

К концу марта в Бухенвальде скопилось более 80 тысяч заключенных, и тогда по приказу из Берлина эсэсовцы начали готовиться к их умерщвлению. Мощь пулеметного охранения увеличили впятеро. По ту сторону колючей проволоки через каждые 20 метров установили «панцерфаусты». Было приказано все спалить, все снести с лица земли. Кальтенбруннер нетерпеливо запрашивал каждый день по радио: «Как идут дела?»　

О каких «делах» шла речь, можно было не сомневаться.　

«Как идут дела?» — торопил Кальтенбруннер. Что мог ответить ему СС-комендант? Он старался как мог, несколько раз отдавал приказы о начале «эвакуации», пытался выгнать людей на площадь силой оружия, но ничего не получалось.　

Лагерь не выходил на «эвакуацию»! Таков был боевой приказ интернационального центра Сопротивления. Организаторами и ведущей силой антифашистского подполья и здесь были советские люди.　

Военно-политический центр русских подготовил людей, сформировал четыре боевые бригады, создал арсенал восстания. Рискуя жизнью, советские герои проносили по частям оружие с военных заводов и в полутемных бараках собирали его, подгоняли пистолеты и винтовки, готовили самодельные гранаты и бутылки с горючей смесью.　

Как-то вечером один из старых бухенвальдцев показал мне начальника подпольного штаба вооруженного восстания. Я ахнул от удивления. Это был полковник Карцев! Оказывается, всех русских вскоре после нашего ухода на Буну также внезапно вывезли из Освенцима и рассеяли по разным концлагерям.　

— Не удалось там, сделаем здесь, — улыбаясь, говорит Карцев. Он все такой же, ни в чем не изменился, сильный и бесстрашный советский офицер.　

В Бухенвальде узнаю печальные новости. Здесь погиб Федор Сгиба. Работая с группой заключенных на строительстве подземного завода близ города Ордруф, он пытался бежать, но был схвачен. Эсэсовцы повесили его на площади перед строем заключенных. В последние секунды жизни Сгиба повернулся лицом к колонне русских и громко крикнул: «Да здравствует наша Советская Родина!», а в сторону палачей бросил: «Все равно вам скоро конец, собаки».　

И еще: в Освенциме погибли наши дорогие друзья Эрнст Бюргер, Людвиг Локманис и трое других коммунистов. Их предал один эсэсовский шофер, пообещав «вывезти» из лагеря и переправить в Вену. Это была не　первая попытка «договориться» с эсэсовцами, оканчивавшаяся трагически. Бюргер, Локманис и другие жили и боролись, как настоящие коммунисты, и если не победили саму смерть, то лишь потому, что есть все же предел человеческим возможностям.　

^{Этого дня не забыть. 27 января 1945 года героическая Советская　Армия принесла свободу узникам Освенцима.}

…11 апреля 1945 года. Никогда не померкнет в памяти этот теплый и солнечный весенний день — день нашего избавления.　

Мы с Валентином Ситновым и другими освенцимцами включены в малую бригаду карантинного лагеря и находился в распоряжении комиссара Степана Бердникова — скромного и энергичного человека, учителя из Челябинской области..　

Мозг лихорадочно работает: что придет скорее — смерть палачам или мы ляжем последними жертвами войны? Этот вопрос снова и снова задают себе все 80 тысяч узников.　

И вот решающие часы. После полудня мы услышали канонаду. Она надвигалась, она гремела все сильнее. Взвыли сирены. Но это не было «алярмом» — воздушной тревогой обычного тона. Нет, это прозвучало, как исступленный рев смертельно пораженного зверя.　

Мы все еще находимся в пределах окровавленной и огороженной колючей проволокой земли. Эсэсовцы по ту сторону бегают, мечутся. Показались штурмовики, на бреющем полете хлестнули по ним огнем. Под горой фонтанами разрывов обозначился бой. И вот прозвучал боевой приказ. Ударные батальоны шквалом ринулись к проволоке, столько лет отделявшей нас от жизни и свободы, рвали ее лопатами, ломами, таранили бревнами. Сделав проходы, мы атаковали СС-городок, овладели складами с оружием.　

Свершилось!　

Многотысячная толпа спасенных людей разных наций в одно и то же время и ликовала и рыдала…　

Новое утро — первое утро нашей свободы — мы встретили на самой вершине Эттерсберга, оборону которой занимали. Судьба перенесла нас через грань смерти, но опасность еще не миновала. А от жизни сейчас особенно не хочется отказываться. Первый эшелон союзнических войск не задержался на этой горе, он лихорадочно спешил на восток, и мы остались одни в этой тревожной ночи. Банды разбитых эсэсовцев, притаившись в лесах, предпринимали вылазки. Издыхающий ненасытный зверь жаждал крови последних жертв…

Вставало солнце. Мы жадно смотрели в сторону поднимающегося солнца, в сторону великой Родины нашей, и слезы радости застилали глаза.　

В тот же день многие из нас отправились из Бухенвальда к Эльбе, навстречу наступающей Советской Армии.　

Будучи уже в войсках 1-го Украинского фронта, мы видели колонны пленных гитлеровцев. Только вчера они хотели залить весь мир кровью, только вчера распевали свою гнусную песенку: «Если весь мир будет лежать в развалинах, к черту, нам на это наплевать»… Теперь они не поют больше. Они идут, опустив головы, и прячут глаза.　

Они кощунственно называли себя солдатами. Но солдат — это воин, а не убийца, не палач. Святым словом «солдат» именуется мужественный и бескорыстный защитник своего отечества, а не громила, не грабитель, возмечтавший превратить мир в развалины, а народы — в рабов.

* *

*

Поезд идет на восток, набирая скорость, навстречу восходящему солнцу, Мы покидаем чужую, черную Землю. Там, на горизонте, вырастала дорогая, святая каждым деревцем, каждой речушкой и каждым окошком милая Родина, страна моя!　

Распахнулись широкие дали, засияли окутанные голубой дымкой леса. Рядом с поездом скользят телеграфные провода, они поднимаются и опускаются и птицы слетают с них, как песни. После, этих лет, прожитых на краю смерти, все служит символом жизни без насилий, мук и убийств, жизни, которая представлялась нам несбыточной мечтой…