События бурно нарастали. Память прочно хранит одни, слабыми отголосками остались другие. Постараюсь вкратце по памяти воспроизвести наиболее значительные из этих событий в этом своеобразном дневнике, которого не было.
Май 1943 года.
В один из майских дней был назначен побег из Освенцима. Группа русских — пять человек — во главе с лейтенантом Николаем должна уйти из полевой команды.
До сих пор только русским однажды удалось бежать из Освенцима. Было это в октябре 1942 года в Биркенау. Вечером после переклички эсэсовцы заставили советских военнопленных искать по лагерю одного заключенного. Как только наши ребята оказались у сторожевой вышки, они опрокинули ее вместе с постовыми эсэсовцами и, воспользовавшись суматохой, прорезали проход в проволоке и ушли — их было более 60 человек.
Труднее было в «Штаммлагер». От внешнего мира он отделялся широкой полосой инженерных сооружений, которые могли бы поспорить с укрепленными районами на самых угрожаемых участках фронта. Лагерь окружали плотным кольцом железобетонные полусогнутой формы двухметровые столбы с изоляторами, густо опутанные колючей проволокой под током высокого напряжения. На расстоянии нескольких метров — большая железобетонная стена, потом с интервалами в 30 метров вышки и доты с прожекторами и пулеметами.
В двух километрах от первой заградительной зоны так называемые «постейкетты» — опять колючая проволока, снова пулеметные вышки.
На случай, если бы кто-нибудь ухитрился преодолеть столько поясов смерти и выбраться в поле, он неминуемо должен был столкнуться с многочисленными патрулями автоматчиков со специально натренированными овчарками.
У нас и кошка не проскочит — хвастались эсэсовцы. Действительно, на нашем 16-м блоке прижилась одна кошка. Вечерами, в призрачном свете штубы ее глаза сверкали зелеными искрами. Говорили, что она питается человечиной, поэтому, мол, не уходит из лагеря. Хотели убить, но потом подумали: «А разве они не людоеды?»
Кроме дивизии «Ваффен СС» и зондеркоманд, службу в которых несли эсэсовцы, в лагере имелась огромная псарня, и специальные батальоны солдат обучали собак охоте за людьми.
Эсэсовское командование весьма опасалось побегов: тайна Освенцима должна была быть погребена вместе со всеми находившимися здесь заключенными. Эсэсовцы много раз предупреждали: за каждого убежавшего они повесят 20 заложников — других заключенных…
Мы, русские, решили еще раз разбить миф, гипнотически навеянный гитлеровцами, — миф о невозможности ухода из Освенцима.
Для пробы избрали полевую команду, помогли хорошо подготовить побег; все пятеро постепенно вынесли из лагеря под полосатыми арестантскими формами гражданскую одежду — рубашки, брюки — и тщательно припрятали их в карьере.
Острые, как жало, мысли дерзали каждого. Удастся ли? Мы все были на работе молчаливы и сосредоточены. Ждали. Прислушивались. Полевая команда работала в известковом карьере, недалеко от Вислы. Палит солнце, и охранники нередко дремлют. Улучить миг, по кустам добраться до берега, переплыть реку, запутать след и… Удастся ли? Ждем, долго ждем… Уже вторая половина дня. Но вот, наконец, сирены. Сигнал! Эсэсовские батальоны преследования извещаются о побеге…
О, эти проклятые сирены! Их вой стоял всюду — ударялся о стены, смешивался со своим собственным эхом, и не было от него спасения, он прорывался внутрь, рвал в клочья нервы, подавлял мысль.
Вечером дошел слух, что беглецы пойманы. И действительно, в лагерь доставили пять трупов, обезображенных разрывными пулями. Сорвалось… Не вышло все-таки!
Пять трупов подняты на кольях возле брамы. Всех узников гуськом гонят к зловещему месту для примерного, наглядного устрашения. Со стесненным дыханием бежим и мы… Провокация! Трупы изуродованы, обезображены до неузнаваемости, но все-таки мы видим, что Николая и его товарищей здесь нет. На кольях не они, а другие, неизвестные…
Коля и его товарищи благополучно ушли. Ушли! Счастливого пути, друзья!
Через несколько дней «генеральный директор» освенцимского концерна смерти Гесс отдал приказ о массовой татуировке заключенных. Личный номер каждому выкалывают на левой руке, пониже локтя. За уклонение— расстрел. С тех пор и повелось клеймение освенцимских смертников.
Гесс — самый главный палач Освенцима. Отец пятерых детей, он лично руководит всеми крупными «селекциями», часами просиживает у окошка газовых камер, наблюдая, как в страшных муках гибнут женщины и дети.
Гесс пришел оттуда же, откуда пришли и все нацистские главари — из уголовных тюрем и мюнхенских пивных. Сынок крупного баденского землевладельца, набожного католика, он готовился стать священником, но в 1923 году за убийство был приговорен к десяти годам заключения. Выйдя из тюрьмы по «амнистии», Гесс познакомился на фашистских сборищах с Гитлером, Борманом и Гиммлером и с 1934 года нашел применение своим способностям в качестве коменданта концлагерей в Дахау и Заксенхаузене. В 1940 году он заложил первый камень в Аушвице и ревностно несет службу, совершенствуя методику убийств. За свои садистские заслуги Гесс награжден высшим фашистским орденом— крестом первой степени.
Июнь.
У человека только одна Родина. Безразлично, легкий или трудный у нее удел, несутся ли над ней грозные тучи или полыхает пламя военных пожаров, — она до боли близка и дорога́ сердцу.
Тоска по Родине — это утреннее солнце, похожее на цветок подсолнуха, это ветер, который мчится к нам с востока, через фронтовые дороги, поля и реки, ворошит и разгоняет груды свинцовых облаков.
Тоска по Родине — это запах распустившейся березки. Она растет в конце лагерной аллейки, возле старого «вашерая», где близко нет постовых вышек и маячащих на них зеленых теней. Неизвестно, кто и когда посадил тут эту березку, но она прижилась и радуется жизни. В воскресные дни, когда эсэсовцы отдыхают и редко заглядывают в лагерь, мы приходим сюда на место наших встреч. Прижмешься лицом к зеленой ветке бесконечно нежной и родной березки и сердце замрет…
Мы садимся на землю в кружок, раскладываем для вида карты и начинаются скупые наши разговоры — информация, инструктаж, иногда короткие, но горячие споры. Подходит варшавянин Эдмунд Торгош, наш «снабженец» и связной интернационального центра. С таинственным видом он хлопает по карману и вытаскивают оттуда… две пачки нашей русской, советской махорки.
— Вот за это спасибо, друг хороший… Махорка — это тоже Родина.
Крутим «козьи ножки» и затягиваемся,
Эдмунд работает в «постштелле» — почтовом пункте. Есть в лагере и такой. То ли для маскировки, то ли ради издевательства фашисты разрешают полякам и чехам раз в месяц писать домой письма. «Я здоров и хорошо себя чувствую…» И не больше. Для обмана общественного мнения заставляли заключенных указывать фальшивые адреса: Аушвиц, блок 5 или 5а.
Некоторым узникам родные присылают «пачки» (посылки). После контроля эсэсовцев в них мало чего остается, но все же каждый рад присланному сухарю и весточке из дома. Роль Эдмунда сложна: при сортировке нужно делать все возможное для того, чтобы часть пачек миновала эсэсовского контролера, а пачки тех, кого уже нет в живых, были переданы в фонд помощи подпольной организации.
Исчез Герхард Палич. Весь лагерь гудит, как улей. Сразу стало как-то светлее. Слухи ходят разные: послан на фронт, а может, получил более высокое назначение.
Палич — это саксонец, гауптшарфюрер СС, рапортфюрер, особый избранник политической армии нацизма. Мастер пускать в расход. На 11-м блоке он собственноручно расстрелял тысячи польских офицеров и других узников. Поставит жертву к «черной стенке» и раньше стреляет в воздух. Затем процедура повторяется, и человек как бы дважды подвергается казни.
Поджарый, со злобными глазами шакала человек в черном плаще, с быстрыми и бесшумными движениями, появлялся внезапно. Он сумел овладеть сворой бешеных капо и блоковых и держит их в «ежовых рукавицах». Горе тому, кто не стал его шпионом и соглядатаем. Палич любил людей только мертвых, и охотиться за людьми было для него величайшим удовольствием. Охотился он и за золотом, драгоценностями, и за красивыми девушками — и не только за чистокровными немками из надзирательниц и проституток, но и за цыганками, еврейками. На этом он и «засыпался».
Людвиг Локманис неутомимо, по-матерински хлопотливый Людвиг, пытается «померить» нас с представителями группы немецких социал-демократов. Мы с ними встречаемся дважды, но все не можем договориться…
Мы жили дружно, люди, пришедшие из совершенно различных миров, мы боролись, сплоченные общей ненавистью к фашизму. И все же во многом тут была принципиальная разница.
Если немецкие коммунисты сразу и до конца распознали звериное лицо нацизма, то социал-демократы шли к пониманию происходящего путем мучительным и сложным. Они упорно хотели остаться «вне схватки», а их вожди раскололи и предали рабочий класс Германии. Но меч фашизма не пощадил и тех, кто умел сгибаться.
Попав в освенцимский ад, многие из «блюстителей нейтралитета» впали в тупое безразличие перед лицом неотвратимой судьбы. Мы видели мелкобуржуазный бунт их души, смятение, пессимизм. Они чувствовали силы сопротивления, пытались сблизиться, но душой никогда не были с ними.
…Он держался высокомерно, этот представитель социал-демократии. Даже не назвал своей фамилии, а представился «камрадом». От Людвига мы слышали, что он соратник Шумахера, бывший профсоюзный лидер бременских судостроителей, в Освенцим брошен вместе с сыном Карда Каутского — Бенедиктом. И вот:
— Вы верите, что Россия победит? Борьба в концлагере? Бессмысленно! Побеги? К чему этот авантюризм…
Нет, трудно понять нам этих людей.
Июль.
19 июля 1943 года — ужасный день. Еще с утра на плацу у кухни поставлены виселицы. Вечером после переклички состоялась публичная казнь: повесили заложников — двенадцать польских инженеров из «баубюро». Работающий там Виктор рассказывает: два польских инженера, будучи на съемке местности, отравили охранника и скрылись. В итоге в лондонской «Таймс» появилась заметка о зверствах гитлеровцев в Освенциме.
На вышках удвоены посты с пулеметами. Полк автоматчиков введен непосредственно в лагерь. Еще один полк в готовности стоит у брамы.
Все 30 тысяч заключенных выстроены и обязаны присутствовать на казни. Слышен барабанный бой. Эсэсовцы с автоматами на изготовку ведут связанных поляков. Их поставили на скамейки. Ветер покачивает петли над их головами.
Эсэсовские офицеры сегодня в полной парадной форме, со всеми орденами, крестами и регалиями. Новый рапортфюрер, маленький косоногий Штивиц взбирается на подмостки и зачитывает приговор: соучастие в организации побега, шпионаж…
И завизжал:
— Впредь за каждого немецкого солдата будем…
Снова бой барабанов. Палачи надевают петли на людей. Все двенадцать держатся спокойно, мужественно, только очень бледны… Некоторые сами надевают пеньковый ошейник и сами вышибают у себя из-под ног скамейку.
30 тысяч в полосатой одежде цепенеют, стиснув зубы. Многие не в силах сдержать слез. Иные, дрожа, сжимают кулаки. Кто-то кричит по-русски: «Почему они молчат?», и по звуку последних слогов чувствуется, что сосед зажал товарищу рот… Почему же они молчали? Почему не произнесли перед смертью ни единого звука? Потому, что были предупреждены своими палачами: за малейшую попытку к демонстрации будут казнены их семьи.
Из Биркенау пришла весть: убито несколько эсэсовских офицеров и солдат. Мы ждем подтверждений от Сгибы.
Вечером заходит Миша из команды «баулейтунг» и просит прийти в подвал 4-го блока.
— Федор прислал сахарный песок, — шепнул он.
Позднее слушаем информацию о событиях на Биркенау, доставленную от Сгибы:
— Несколько «наших» работают на ремонте железнодорожных путей. Они оповещают транспорты. Вчера прибыл состав из Италии. Девушка-еврейка (говорят, артистка), предупрежденная нашими товарищами, начала вдруг стрелять из пистолета у самого входа в газовую камеру. Убила офицера и четырех солдат, крематорийфюрер ранен в руку… Поднялась невообразимая паника. Эсэсовские конвоиры разбежались. Спешно был вызван батальон с собаками. Свалка между обреченными и солдатами продолжалась минут сорок. Пока удалось загнать в камеру всю партию, было убито еще несколько эсэсовцев.
Хорошее начало!
После на месте стычки нашли офицерскую фуражку. В фуражке обнаружен богатейший клад: на двух проволочных кругах, искусно вделанных внутрь фуражки, нанизаны бриллианты…
При встрече Эрнст сказал:
— Надо подобрать двух русских, хорошо знающих военное дело. Поляки готовят побег и обязательно хотят взять с собой советских товарищей. В Кракове у них есть явки.
Информирует также об 11-м блоке смерти. (Он находится внутри лагеря, но обнесен высокой стеной.) На блоке круглосуточно производятся расстрелы. Палачи пользуются бесшумными пистолетами особой конструкции.
Ежедневно на блок доставляют людей в закрытых машинах. У них не бывает опознавательных знаков, и нельзя узнать, к какой национальности они принадлежат. По утрам машины вывозят трупы. За ними на шоссе остается кровавый след.
В те дни гитлеровцы уничтожали на 11-м блоке своих политических противников: польскую интеллигенцию (акция «А — Б», проводимая гаулейтером Франком), военнопленных — политработников Советской Армии и партизан, десантников из союзных войск…
Аушвиц I — «Штаммлагер». 11 — ый блок смерти с «черной стенкой» для расстрелов.
Эсэсовцы не только убийцы, они и непревзойденные циники. Вчера показывали лагерь комиссии Красного Креста, прибывшей якобы из Женевы. Правда, «хозяева» быстро выпроводили гостей — милосердных леди и джентльменов, разрешив им осмотреть лишь два пустых блока возле брамы, специально приготовленных (новые кровати, чистое белье) для постыдной комедии.
Забежал взволнованный Людвиг Локманис: арестованы и брошены в бункер два немецких коммуниста-подпольщика. Дело ведет сам Богер или Гоффман.
— Видимо, не без провокаторов, — говорит Людвиг. — Начались аресты, слежки. Всю работу временно прекратить!..
«Дело ведет сам Богер…» Обершарфюрер СС Вильгельм Богер — руководитель политического отдела СД. До войны лет семь он гонялся за евреями и «предателями нации». В лагере на него возложено наблюдение за благонадежностью и преданностью фюреру эсэсовского гарнизона, за сохранением тайны об Освенциме, изучение политических настроений среди заключенных и осуществление санкций в случае антифашистской пропаганды и сговора. Он имеет сеть шпионов среди эсэсовцев, заключенных и вольнонаемных; иногда напяливает на себя арестантскую одежду и болтается вечерами среди узников. Богер планирует очередность уничтожения людей, санкционирует массовые расстрелы на 11-м блоке, особенно тех заключенных, в карточке которых написано: «возвращение нежелательно».
Мы пережили несколько очень тяжелых дней. Вся подпольная жизнь замерла. Притаились в ожидании и тревоге, в возмущении и гневе, в мучительном состоянии всеобщей подозрительности…
Кто предал? Этот вопрос жег сердце.
Мы «обревизовали» души всех русских. Мы приняли тысячу всяких предосторожностей. Мы обсудили план действий на случай осложнений и решили: уходить, «таранить», то есть биться голыми руками, если придется, но только не сдаваться живыми.
Вырыли оружие, которое успели заготовить, запаслись ножами… Но на этот раз все обошлось. Арестованных немецких коммунистов выпустили из 11-го блока. Один из них отнесся несколько беззаботно к правилам конспирации и на глазах у одного уголовника передал русским полбачка баланды. Провокатор смог донести в СД только о том, что между некоторыми немецкими и русскими заключенными замечается дружба.
Для нашей организации это — серьезный урок. Делаем все теперь с бесконечно большей осмотрительностью.
Август.
Вечером пришел Эрнст Бюргер и сказал, что хочет познакомить нас с одним замечательным поляком — руководителем военной группы интернациональной подпольной организации Юзефом Циранкевичем. Коротко рассказывает о нем. Горячий патриот, интернационалист. Юзеф еще во время учебы на юридическом факультете Ягеллонского университета активно участвовал в работе Союза социалистической молодежи и был председателем Союза пацифистов. Потом секретарь окружного комитета Польской социалистической партии в Кракове.
В 1939 году принимал, участие в боях против немецких захватчиков, командовал артиллерийским подразделением. Вырвавшись из плена, возвратился в Краков, приступил к организации подпольной борьбы с оккупантами…
У 13-го блока Эрнст знакомит нас и уходит.
Перед нами— высокий человек с тонкими и благородными чертами лица. Решительно сжатый рот смягчается в улыбке. Циранкевич плохо говорит по-русски, я не понимаю всех польских слов.
— Давайте на пальцах, — смеясь, говорю ему. Он тоже смеется, потом добавляет:
— К приходу ваших непременно научусь говорить по-русски.
Прощупывая, он ставит ясную цель: вырваться в Краков, там есть явки, а потом в горы для партизанской борьбы. Обрадовался, когда услышал, что мы тоже об этом думаем. С гневом говорит о ничтожестве и подлости врагов. Хотя они еще сильны и жестоки, но они не знают ничего, кроме убийства. Но еще не существовало на свете такой тирании, которой бы не пришел конец. Мы сильнее их: у нас идея, убежденность, вера в будущее.
Блок № 10 рядом с блоком смертников. Засекреченный. Окна закрыты досками. Никогда никто из посторонних туда не проникал. Мы с нетерпением ждали такого случая… «Беклайдке» приказали доставить в блок пряжу. Вдвоем с Костиком Сорокиным набили полные траги (носилки), отправились. Долго стучались у входа. Наконец нам открыла дверь надзирательница-эсманка… Ага, пряжа! Да, ей известно. Она ждет… Мы внутри таинственного блока. Тошнотворный воздух. В полумраке снуют истощенные женщины. Эсманка позвала двух из них и приказала разобрать траги.
Мы выждали, когда эсманка отлучилась куда-то на минуту, Шепчем:
— Что здесь такое?.. Кто вы?
Обе женщины смотрят на нас тусклым, ничего не выражающим взглядом.
— Мы русские, — пробуем ободрить их. — Кто вы? Что здесь делаете?
— Да, да… Понимаем… — отвечают они по-польски. — Здесь опыты… Облучают… Стерилизация… Нас здесь 400… Гречанки, польки, француженки, русские…
Эсманка возвращается. Еще издали она догадалась, что мы перекинулись несколькими словами. Она бросается на нас с плетью, хлещет, бьет женщин, разражаясь бранью…
«Научные» эксперименты над заключенными приняли в Освенциме широкий размах. Более подробно рассказали нам об этом врачи-заключенные, работающие в лагерных «кранкенбау», — наш хороший друг поляк Владислав Фейкел и немецкий врач Валентин Эрвин. В 10-м блоке главного лагеря, на опытной рентгеновской станции в женском лагере ВIа Биркенау производят опыты по стерилизации мощными рентгеновскими лучами, а также кастрации (жертву накрепко зажимают в деревянных станках и оперируют без обезболивания). Над выполнением заданий Гиммлера о разработке методики и техники стерилизации мужчин и женщин, как средства биологического уничтожения порабощенных народов, «трудятся» профессор К. Клауберг, владелец гинекологической клиники в Кенигсхютте и профессор X. Шуман из Берлина. Эсэсовские врачи изучают на заключенных действие различных химических препаратов путем инъекции, фосфором наносят мучительные ожоги и вызывают язвы, а потом испытывают лечебные мази, предназначенные для своих летчиков и танкистов. В Моновицах для этого создано более 60 химических лабораторий. Подопытных женщин с 10-го блока передают химическим фирмам для испытания новых газов. Организацией всех опытных станций занимается главный СС-врач освенцимских лагерей Вирте и врач Биркенау гауптштурмфюрер Менгеле из Франкфурта-на-Майне.
— Такого история медицины еще не знала, — негодует Владислав Фейкел. — Много веков назад члены так называемой александрийской школы делали вивисекцию рабам, приговоренным к смертной казни. Человечество потрясли эксперименты Филиппа Рикора, который заражал людей сифилисом. В годы первой мировой войны то же проделал один турецкий врач — он заразил сыпным тифом сотни здоровых военнопленных. Фашистские изверги делают это в массовых масштабах, поставив самую гуманную отрасль человеческих знаний на службу геноцида…
Да, этого нельзя простить никогда.
Отвага одиночек бессильна, если она не опирается на коллектив, его мудрость и помощь. Таков закон подпольной борьбы.
Вечером, во время аппеля, эсэсовцы гнали хлыстами на 11-й блок двух неудачно бежавших русских. Они пытались скрыться за «постенкетты» через канализацию конного двора. Избитые, окровавленные, шатаясь и спотыкаясь, смертники кричали:
— Все равно наша возьмет! Орел взят!.. Белгород взят!.. Капут фашистам!..
Мы мало знали этих двух русских. Они не состояли в подпольной группе. Они просто были советскими людьми.
Однажды ночью прибежал воентехник Джон с 13-го блока. Он сказал, что у них новичок, советский офицер, умирает…
Пробираемся вместе с ним на 13-й блок. На нарах лежит среднего роста человек, у которого разошлись и загноились швы на животе. Был он когда-то пересечен пулеметной очередью, и вот…
Привезли новичка из соседнего лагеря с Буны. Петр Махура, танкист.
В ту же ночь мы сговорились с польскими врачами из «кранкенбау». Утром Махуру оперировали. Врачи уверяют, что он не так уж плох, скоро будет на ногах.
Сентябрь.
В лагерь привезли много детей. Польские, еврейские, русские ребята… Школьники. Но есть и совсем крошки. Самому маленькому, Валерику из Курска, всего четыре года от роду.
Тощие, измученные, загнанные маленькие фигурки в таких же полосатых одеждах, как и мы. Больно смотреть на них.
Обсуждаем детскую проблему. Русские лагерники кормят, заботятся о них, зорко оберегают от гомосексуалистов — уголовников, охотящихся за детьми.
Нашлось немало проворных и смышленых ребят, которые принесли значительную пользу нашему делу. Они легко проникали туда, куда невозможно было попасть взрослому.
Горе и испытания сделали их не по годам рассудительными. Однажды я подслушал разговор мальчугана Пети из Сталинграда с польским националистом. Петя говорил укоризненно:
— Большой ты, дядька, а дурной… «Мы, пане, добре жили!» — Где же «добре»? Все ваше панство разлетелось за неделю. А мы вон третий год деремся и свое возьмем…
Милые, родные ребята!
Только что прибывших в Освенцим маленьких узников также облачали в полосатую арестантскую одежду.
Большое горе: бесследно исчез Федор Сгиба. В цыганском лагере его нет. Возможно, попал на транспорт, а может… бежал? Доберется до фронта? Ведь он заучил факты, статистику обезлюживания, которую мы вели в памяти, имена и адреса семей павших и борющихся героев, имена нацистских палачей, чтобы ни один не ушел от возмездия. Все это должен был помнить каждый, кто отправлялся в побег, на Восток. А Федор знал больше многих других.
Получили от Людвига подробную информацию о Курской битве, о капитуляции Италии. Людвиг радуется, как дитя.
В начале лета фашистские газеты, захлебываясь, грозили невиданным наступлением, перед которым содрогнется мир. Потом стыдливо умолкли. Теперь болтают о «выравнивании фронта», об «эластичной обороне».
Днем в «беклайдку» забежал политрук Грицко из команды «вашерай» и потихоньку сказал:
— Один испанец из Астурии, Хезус Перугресо, хочет познакомить нас с замечательным русским товарищем…
Вечером мы пришли в назначенное место. И кого же увидели? Петра Махуру в окружении нескольких иностранцев! Оказалось, они вместе сражались в Испании.
Махура совсем оправился. Много рассказывает о фронтовых делах. Он участвовал в разгроме гитлеровских армий под Сталинградом; командовал 17-й гвардейской танковой бригадой. Под Калачом «таранили» вражеский аэродром и в танк угодил снаряд. Успел выскочить через люк, но «прошили» пулеметной очередью и бездыханного захватили. Потом офицерский «шталаг» в Ладвассере. Там его по-отечески напутствовал один замечательный русский человек, генерал. Переживая радость Сталинградской победы, он говорил: «Вы молодой, били врага, вам ли пропадать за колючей проволокой… Бегите! Бегите в одиночку, группами, дезорганизуйте жизнь вражеского логова. Из ручейков образуются реки…» Дмитрий Михайлович Карбышев был этот генерал.
В душе мы тоже все завидовали Петру. Какое это счастье — участвовать в, разгроме «непобедимых» фашистских полчищ! До этого мы не представляли себе масштабов Сталинградской битвы, положившей начало великому перелому в ходе войны. Махура был буквально нарасхват: все подпольщики хотят его лично видеть и слышать…..
На «Канаде» достали русскую книгу. И какую! «Война и мир» Толстого. Разделили ее на десять частей, читают сразу по двадцать человек. На очередь «записались» восемнадцать поляков и три француза.
Спрос на книги и газеты в лагере колоссальный. Политический отдел СД хитро пользуется жаждой печатного слова среди заключенных и как бы исподволь забрасывает в лагерь антисоветскую литературу. Весь наш подпольный актив охотится за этой мерзостью, отбирает ее у заключенных, и тут же уничтожает.
На втором этаже блока № 24, возле брамы, эсэсовцы открыли «пуф»— новый вид глумления над человеческим достоинством.
Они насильственно привезли в публичный дом из женского лагеря 80 девушек, пообещав полное освобождение в ближайшем будущем.
Этой «наградой» эсэсовцы удостаивали своих помощников — «райхдойчей» и «фольксдойчей» — уголовников, старших по блокам и капо, выдавая им специальные талоны в виде премии за издевательства и побои, а также за выработку нормы в командах.
Среди девушек оказались две русские. Переживаем, как величайший позор. Одна из них — бывшая балерина. Гитлеровцы захватили ее в Смоленске, завезли в Кельн. Там она работала на заводе, поломала станок. В наказание — Освенцим. Помаялась в женском лагере, работая на болоте весь день в воде, а потом, поддавшись страху неминуемой смерти, без сопротивления дала отправить себя сюда, надеясь на «полное освобождение», как обещали эсэсовцы. Она так и не дождалась этого «освобождения» — покончила с собой, вскрыв вены.
Все чаще к железнодорожной рампе подгоняют длинные составы платформ, груженных разбитыми танками, самолетами.
— Это все с Восточного фронта. Дело рук русских, — говорят все заключенные.
Ребята наперебой рвутся в команду по разборке и сортировке битого. Какое это счастье наглядно видеть, как здорово им достается от наших!
Ставим задачу: искать там оружие и частями приносить в лагерь (гранаты, пистолеты), скольких бы жизней это ни стоило.
Октябрь.
Ведем войну с «зелеными». Так зовут в лагере заключенных, которые даже в гитлеровском райхе считаются бандитами. Носят они зеленые «винкеля». Эсэсовцы специально привезли этих подонков и сделали их здесь своими помощниками.
Некоторых капо в рабочих командах и начальников блоков удавалось убедить или принудить к терпимому обращению с заключенными. Неисправимых пришлось «убирать». Блоковый 17-го однажды был найден задушенным. Это подействовало на многих.
А потом случилось так, что сам Гиммлер помог отделаться от «зеленых». Из Берлина пришел приказ освободить всех «райхдойчей» — уголовников и сформировать из них батальоны. Понимаем, что происходит нечто серьезное, дела нацистского режима, видно, совсем плохи. Это признак начала конца.
Эсэсовцы провожали бандитов из лагеря с музыкой и торжественными церемониями. Мы тоже были очень довольны. На место прежних капо и блоковых эсэсовцы вынуждены были поставить поляков, чехов, французов, немцев — политических. Многие сначала не хотели идти на подобную работу: она дискредитирована бандитами. Довод справедлив, но и бессмыслен. Подпольные группы разъясняют товарищам: свои люди в арестантском «самоуправлении» могут во многом облегчить страдания заключенных.
Во время встречи в подвале 4-го блока Эрнст Бюргер изложил содержание переданного из Биркенау воззвания подпольной организации женского лагеря. В кратком переводе оно выглядело так:
— Ко всем русским людям в мужских лагерях. У нас гибнут от голода и болезней сотни детей, прибывших транспортом из Минска и Витебска. Во имя всего святого на земле окажите помощь хлебом, лекарствами, бельем…
Этот документ — волнующая страница героической борьбы советских женщин в Освенциме. Какими словами можно рассказать о маленьких узниках с испитыми лицами, худыми плечиками, вздрагивающими от холода. Боль рвет душу, застилает пеленой глаза…
Из всех соседних мужских лагерей в Биркенау и нашего передавали по подпольным каналам, как эстафету, из рук в руки, хлеб и медикаменты, ежечасно рискуя жизнью. В женском лагере, через команду броткамеры, все это поступало на кухню, а оттуда переносилось в ревиры. Девушки-подпольщицы выхаживали ребят, и каждая кроха пищи, лоскут для пеленок были ценнее золота.
Позднее, когда наладилась постоянная связь с Биркенау через Николая, советского летчика (он работал на ассенизационной машине), мы узнали имена мужественных патриоток. Это — белорусские и смоленские партизанки Мария Савченко, Надежда Цветкова, Анна Тринда, Нина Гусева, Надя Котенко, Александра Гришко, московские студентки — парашютистки Ира Иванникова, Женя Сарычева и Викторина Никитина, комсомолки Клавдия Мандриченко, Женя Циплакова.
Подпольная организация боролась за жизнь людей, за сохранение их человеческого достоинства. Центром всей этой работы стала ревирная секция лагеря, ее возглавляла отважная немецкая коммунистка Герда Шнейдер. Здесь делали свое великое дело герои-врачи Ольга Клименко, Нина Харламова и Любовь Алпатова, медицинские сестры Клава Соколова, Аня Мозалева, Люся Мушникова, полька Инна Шабловская. Крепла интернациональная солидарность, взаимная выручка. Русским женщинам активно помогали польки Ванда Якубовская и Мария Россе, француженки Одет Елина и Марта Диамант, Власта Кладивова из Праги, югославские партизанки.
Установили тесную связь с соседним мужским лагерем. С командой, которую под охраной пригоняют для выполнения разных работ, часто приходят москвич Петр Мишин — один из немногих военнопленных 1941 года, чудом уцелевший в Биркенау, Валя Пегов и Михаил Виноградов, бывший офицер интернациональной бригады в Испании Давид Шмулевский. Подпольщики всегда находят момент передать девушкам хлеб, медикаменты, сводки о положении на фронтах.
Петр Махура как бы принес с собой частичку фронта. Мечется, как лев в клетке. Взял на себя руководство всем делом организации побегов. Сменил уже четыре команды — изучает все пути и лазейки, предлагает десятки вариантов: «подкупить посты», «попасть на транспорт и в дороге передушить охрану», «выехать из лагеря в машине с грязным бельем»…
Он с характером и неугасимой волей к свободе, этот боевой танкист. Однако мы сдерживаем его пыл, разъясняем своеобразие условий в Освенциме, требуем более продуманных вариантов, чтобы дело наверняка увенчалось успехом. Петр в конце концов соглашается, говорит:
— Из горящего танка выскочил, а теперь, пожалуй, вырваться потруднее…
Через несколько дней Махура с командой электриков отправляется на разведку в Биркенау..
Ноябрь — декабрь.
Достойно отмечаем годовщину Великого Октября: на заводе «Веркалле-Крупп» забракована большая партия снарядов, выведено из строя уникальное оборудование. Нескольких участников этой диверсии эсэсовцы арестовывают, все же некоторых успеваем спасти, организовав переброску в другие команды.
В лагерь прибыла комиссия промышленников — представители немецких фирм «Дора» и «Хейнкель»; набирают квалифицированную рабочую силу. Заключенных раздевают, внимательно осматривают их, щупают мускулы…
Русские притворяются простачками: среди них «нет токарей, слесарей».
Москвич Виктор, активный подпольщик из команды «бротенпладен», выявил на блоке новичков двух достойных товарищей. Оба летчика. Герой Советского Союза Валентин Ситнов — горьковчанин, блондин, человек богатырского сложения. На фронте командовал эскадрильей тяжелых бомбардировщиков 22-го гвардейского авиаполка. У него обгорели руки и грудь. Был контужен и факелом выпрыгнул из самолета. Второй — Виктор Иванов, капитан, штурмовик, участник боев на Курской дуге. Несколько раз горел в воздухе и «приземлялся» на территории противника, но благополучно возвращался домой. В последний — был схвачен и…
В общем, замечательные советские воины. Наверное, не один десяток новых фашистских могил вырастал после их «воздушных визитов» к врагу.
На наши просьбы рассказать о себе Валентин отшучивался: «Я что, вот Иванов — это человек…»
И впрямь, человек это примечательный. Ясного, добродушного взгляда на жизнь, холодной и деловой отваги, поразительной физической и нравственной выносливости.
…В первые дни плена его двенадцать раз водили на допрос в немецкий полевой штаб, действовали сначала посулами, а затем террором, пытаясь вырвать ценные военные сведения. Его допрашивали, били, приводили в сознание и снова зверски били, а он твердил: «Нет, нет!!»
Когда Иванова привезли на сборный пункт в Днепродзержинске, где находилось уже около пятидесяти пленных советских летчиков, он говорил: «В небе героями были, а теперь хотя и труднее быть героем, но надо». На третий же день Виктор организовал смелый побег — спрыгнул с третьего этажа на часового и увел с собой пять летчиков. Они дошли до линии фронта, но в районе станции Лозовая были снова схвачены.
В лагере военнопленных близ Лодзи он вместе с Ситновым пошел на дерзкий поступок: возле самой сторожевой вышки с пулеметами в минуты предвечерних сумерек перерезали проволоку и ушли. Когда их поймали и раздетыми донага вывели перед строем, чтобы огласить приговор, Виктор Иванов бесстрашно глянул в глаза фашистскому полковнику и сказал:
— Вы можете нас казнить, смерть не страшна нам, но вы не лишите нас единственного права военнопленного — бежать…
Повешение им заменили лагерем смертников, но Иванова, как зачинщика, перевели до отправки в Освенцим в городскую тюрьму. Попав в одну камеру с польскими левыми деятелями (членом ЦК польской крестьянской партии Хвалинским, депутатом сейма Конопко), Виктор вел горячие политические диспуты и чуть не поплатился за это жизнью.
Однажды гестаповец подслушал их разговор, вывел всех в тюремный коридор и заставил скакать «лягушкой». Только один советский летчик продолжал стоять с гордо поднятой головой. Взбешенный гестаповец схватил палку и замахнулся, но она была мгновенно выбита у него из рук.
…В подвале Виктора поставили лицом к изрешеченной пулями стенке. Щелкнули затворы автоматов… Сжимает сердце невольный страх — страх живого существа перед смертью. Это не ты дрожишь. Жизнь в тебе дрожит. Но разве можно показать врагу в последнюю минуту, что боишься смерти? И Виктор оборачивается лицом к палачам.
Он выстоял в этом поединке.
Перед отправкой в Освенцим летчиков заковали в кандалы — левую руку одного с правой другого. Так они и приехали. Ситнов ухитрился сохранить Золотую Звезду. Мы бережно рассматриваем и целуем эту драгоценную реликвию с Родины.
Летчики без размышлений берутся за «дело» и ведут его самоотверженно и с большим размахом: подбирают ключ к замкам канализационных люков и в короткие часы освенцимской ночи обследуют подземный коллектор. В электромастерской вместе с коммунистами — поляком Яном Лапташ, французом Жаком Пелиссу и чехом Францишеком Пор — организуют широкий саботаж, выводят из строя станки, пережигают силовой кабель.
Наступила зима. Сравнительно мягкая выдалась новая зима, но все-таки забот об устройстве заключенных достаточно.
Разрешено пользоваться гражданскими костюмами с «Канады». Но на тужурках обязательны красные полосы, на брюках также «лампасы», а на спине, против сердца, непременно должен быть намалеван большой красный круг — удобная мишень для автоматчиков.
Январь 1944 года.
Новый год, желанный год великих побед. Советская Армия очистила родную землю от фашистских оккупантов, перенесла боевые действия на Запад.
Дела райха трещат. Мы это замечаем даже по некоторым явлениям внутри лагеря. В эсэсовской охране все больше «сверхтотальников»— стариков, отслуживших свое еще во времена кайзеровской Германии.
Молодых, да и не очень молодых, эсэсовцев отправляют на фронт.
Усиливаем контрпропаганду. Геббельсовское ведомство бесстыдно фальсифицирует события, скрывает правду о фронтах от немецкого народа, распространяет самые нелепые измышления о Советском Союзе.
Порождаемые отчаянием врага и рассчитанные на дурачков слушки проникают и в лагерь: «ВКП(б) отказалась от своей программы», «колхозы ликвидированы», «в войне перебито двадцать миллионов русских», «Совнарком заменен священным синодом»… Подобного рода «баланды» — как называли их в лагере — усиленно распространялись агентами СД.
Для подпольного актива проводим цикл коротких бесед: «Разгром немцев под Сталинградом и на Курской дуге», «Тегеранская конференция», «Фашистские орды изгнаны с советской земли».
Среди иностранцев большой популярностью пользовались листки контрпропаганды. Мы писали их от руки и передавали руководителям иностранных антифашистских групп, и потом они уже своими словами на своем языке распространяли нашу правду.
Советская песня! Сколько радости находили мы в тебе и как поднимала ты дух заключенных! Мы пели в минуты грусти и уныния, песней встречали добрые вести с Востока, пели после истязаний, заглушая боль и тоску. По вечерам, когда рабочие команды возвращались в лагерь и в задних рядах колонны несли умирающих, — тогда тоже звучала советская песня… Охранникам, не понимавшим по-русски, мы говорили: «Это старинные царские песни».
Советские песни, как бомбы, сотрясали лагерь. Тысячи измученных людей поднимали головы и подхватывали ставшие девизом борьбы слова «Широка страна моя родная»… Подпевали поляк и чех, насвистывал испанец, скандировал француз.
Февраль.
Ведем борьбу за украинскую молодежь. В лагере появилась группа бандеровцев — украинских националистов и предателей. За какую вину перед гитлеровцами они попали в Освенцим, мы не знаем. Но известно одно: за прежние заслуги перед фашизмом (подрывная деятельность в тылах Советской Армии) эсэсовцы создали им привилегированное положение внутри лагеря. Их досыта кормили, и они мелкими подачками — ломтем хлеба или миской супа — совращают неустойчивую часть голодных украинских парней. Они отравляют их контрреволюционной клеветой, пробуют восстановить против советского строя и русского народа.
В бункер (каменный ящик, размером 90 X 90 см, в котором можно только стоять полусогнувшись, заперли двух девушек из женского лагеря. Одна — совсем еще малышка.
Работая в команде по разделыванию став на болоте, они 17 февраля «улизнули» от охранников, переплыли Вислу и пошли на Восток, в полосатых балахонах, с куском размокшего хлеба в кармане. Через три часа беглянок задержали.
Даже такое страшилище, как Крамер, СС-комендант Биркенау, был обескуражен мужеством «русских девчонок, переплывших ледяную Вислу», и заменил смертную казнь пятью сутками бункера и штрафной командой.
Узнали фамилию и номер старшей девушки: Лида Окольская, 72 259.
Когда я его увидел в первый раз, совершенно незнакомого человека, то вдруг подумал: «Где же и когда я с ним встречался?» В памяти невольно ожил образ «франкфуртского Максимовича». Общего очень много, только вот бороды нет…
Он появился в лагере как-то незаметно, сам искал контактов и быстро вошел в организацию. Судьба его мало чем отличалась от нашей. В 1942-м командовал дивизией на Волховском фронте. Измотанный непрерывными боями во вражеском окружении, раненый был захвачен в плен. Лагери и тюрьмы в Клатове, Терезиенштадте. Несколько раз бежал.
Среднего роста, с проступающей сединой, всегда подтянутый и скромный, полковник Карцев — «Василий» делал все: и малое и большое. Мысля как военный человек, он говорил:
— Побеги — дело хорошее… Но мало думать только о себе. А жизнь других заключенных!
Так родился план подготовки вооруженного восстания. Его горячо одобрили немецкие и австрийские коммунисты, руководители польской и чешской подпольных антифашистских организаций.
Обладая талантом военного организатора, Карцев развил бурную деятельность. Вместе с Виктором, Сергеем и другими боевыми офицерами он детально изучал схему организации охраны лагеря, расположение огневых точек, пути выхода и рельеф местности, систему электроснабжения. Рискуя головой, они с помощью польских друзей устанавливают связь с жившими в городе Освенциме на правах «цивильных» сербами и с советскими военнопленными, которых гитлеровцы использовали на зенитных батареях в качестве рабочих.
Деловой и педантически точный, Карцев тщательно обдумывает каждый шаг, проверяет каждое сообщение.
И когда летом стало ясно, что спасение жизни заключенных во многом зависит от готовящейся схватки с эсэсовской охраной, военная группа интернационального комитета, возглавляемая Юзефом Циранкевичем, разработала план вооруженного восстания и его разнообразные варианты. На Карцева была возложена вся работа по обучению людей и формированию боевых подразделений. Его помощниками были старые кадры подпольщиков и новые — офицеры Иванов, Кувалин, Лягушов, Круглов, Бобков и Петилло, комсомольцы Алексей Жигалов и Павлик Артеменко — сколько их было, замечательных советских людей всех возрастов, отважных «солдат малой войны»!
К тому времени подпольная организация Сопротивления выросла и окрепла. Охватывая своим влиянием многие филиалы освенцимского лагеря, она насчитывала тысячи бойцов, готовых к последней смертной схватке.
Было чему радоваться, чем гордиться! Преисполненные величайшей моральной силы, советские люди не склонили головы перед озверелым врагом, вели самоотверженную борьбу, верные великим нашим идеям, воспитанным в них партией.
Март.
Восточный фронт быстро приближался. Советские войска освободили Львов, Люблин, рвутся к Висле. Настало время решительных действий.
Расстаемся с Освенцимом — Ситнов, Махура, я и еще десять товарищей. Принято решение о выводе одной офицерской группы в Малые Татры для связи с партизанами и создания крепкого опорного пункта для помощи восстанию извне.
Исходным пунктом побега намечаем концлагерь Буна, что в восьми километрах от Освенцима. Там огромные заводы, много иностранных рабочих, сравнительно небольшой эсэсовский гарнизон.
Но не так это просто — «перевестись» на Буну. Рабочих команд пока не комплектуют, с приближением фронта эсэсовцы все больше нервничают, становятся настороженными. Наконец как-то вечером заходят Эрнст и Людвиг: все формальности на «арбайтштубе» закончены и утром нас отправят. Эрнст дает явки на Буне, уточняет средства связи. Тепло прощаемся. Глаза Людвига увлажняются. «Что поделаешь, — говорит он печально, — я остаюсь неисправимым романтиком».!.
Апрель.
Буна — это Аушвиц III или Моновицы. Здесь раскинул свои хищные щупальца «Фарбениндустри». Сотни производственных зданий концерна по производству синтетического каучука и бензина выросли на костях заключенных в самом буквальном смысле этих слов. Летом 1942 года сюда с инспекторской поездкой «пожаловал» сам Гиммлер, проверяя, как идут дела по созданию химического комбината для гитлеровской военной машины.
И на Буне мы снова испытали великую силу братской интернациональной дружбы. На второй день, вечером, только мы успели разместиться на 17-м блоке вместе с французами, незаметно подошел высокий человек с продолговатым лицом и добрыми глазами. На ломаном русском языке он сказал, что ищет меня и просит пойти с ним. На улице он внимательно рассматривал мой номер:
— Я принес Вам привет. Вы Саша? И, получив подтверждение (это был пароль), радостно улыбнулся и обнял меня.
Так произошла наша встреча с венгерским коммунистом Оскаром Бетленом, представителем подпольной коммунистической организации, которую уже успели известить наши друзья из Освенцима I.
«Буна-Верке» находится от лагеря в двух километрах. Утром эсэсовцы гоняют туда команды, сдают их «цивильным» немецким мастерам, а сами расходятся по сторожевым вышкам. Вся огромная заводская территория огорожена колючей проволокой.
Наша команда работает в огромном компрессорном цехе на монтаже подземных газопроводов. Дела у фашистов, по-видимому, с каждым днем ухудшаются, ибо немецкие мастера становятся все болтливее. Появились даже какие-то человеческие нотки: разрешают нам выходить из цеха, часто «позабывают» возле нас хлеб, сигареты. Особенно мастер Решке — тощий, как жердь, в роговых очках. Как-то он шепнул, что советская армия гонит «наци» прямиком в Германию и фашисты боятся, «как бы ваши не сделали то же самое, что они сделали в России»…
На Буне работают 600 английских военнопленных. Мы знакомимся с некоторыми из них, заводим связь через одного младшего офицера. Он хорошо знает русский язык.
Англичане озлоблены до крайности и неистовствуют: бьют измерительную аппаратуру, надрезают газопроводы, готовят даже взрыв теплоцентрали. Они высказывают желание бежать на Восток вместе с русскими так как сами плохо ориентируются в Польше.
Мы принимаем план побега: пробраться через подземные коммуникации и переплыть Вислу.
Изучаем для этого километры подземных коммуникаций и многочисленных коллекторов. Пробираемся всем этим тяжким путем, доходим до Вислы… Тысяча чертей! На выходах вмонтированы толстые чугунные решетки. Приходится ни с чем быстро возвращаться назад, иначе в команде поднимут тревогу — «убежали».
Будем резать эти проклятые решетки! Много времени уходит на «организацию» автогенного аппарата и на доставку его под землю.
Вот уже вторые сутки, как доносятся к нам отдаленные, но явственные артиллерийские выстрелы. Неужели фронт?
Потом все стихло.
Значительно позже мы узнали, что это двигались на Карпаты знаменитые партизаны генерала Ковпака.
Все чаще стали «алярмы» — воздушные тревоги. Все чаще пролетают над нами на огромной высоте советские самолеты. Привет вам, вестники освобождения!
Оскар Бетлен знакомит нас с активистами подпольной организации. Это поляк Леон Стасяк, немецкие и австрийские коммунисты Стефан Нейман, Курт Позенер, Феликс Рауш, Людвиг Ворл, чех Эрнст Таубер. Они деятельно помогают нам во всем: в выборе команд, в питании, снабжают информацией. Леон Стасяк немного говорит по-русски, и мы сближаемся с ним.
С юных лет он шел по прямой дороге, не сворачивал с нее и тогда, когда собирались грозные тучи. В семнадцать лет Леон был осужден пилсудчиками за революционную деятельность в коммунистическом союзе молодежи Польши. После трех лет тюрьмы — снова активная партийная работа, аресты и ссылка в «Березу Картускую». После оккупации Польши гестаповцы бросили его в Бухенвальд, а в 1942 году вместе с другими заключенными привезли в Освенцим. На Буне он организовывает диверсии и саботаж, ведет большую работу среди французских и английских военнопленных,
Подпольщики рады, что им удалось, как они выражаются, «связаться по партийной линии с советскими товарищами». Но между нами нередко возникают споры, главным образом о планировании и подготовке побегов. Некоторые из них считают, что первая задача подпольной организации — защита жизни узников, налаживание взаимосвязи. Мы объясняем, что борьба с фашизмом решается только оружием и жизнь узников можно спасти лишь вооруженным восстанием, которое трудно подготовить без связи с партизанами и помощи извне. Стасяк всецело держит нашу сторону и замечает, что было бы «непростительной глупостью дожидаться, когда эсэсовцы выдадут нам пропуск для выхода из лагеря»…
Май.
Все готово к побегу. Неугомонный Махура готовит несколько вариантов, становится день ото дня все нетерпеливее, все возбужденнее.
И вдруг, как снег на голову, — беда: 2 мая Петра Махуру арестовали. Его увели с работы в наручниках. Дух заняло у нас от этой вести. Вместе с Валентином Ситновым мучительно думаем: что делать?
Жаль Махуру… Невыразимо жаль!
Ночью мальчик-еврей, прислуживающий в бункере, принес записку от Петра. Петр писал: «Предал Жила. Накануне он спровоцировал меня на разговор с капо пожарной команды, который будто бы может достать машину. Не бойтесь: провокатор не знает наших планов. Что касается меня — умру, но не скажу ни слова».
Петр Махура сдержал слово. Вскоре его увезли в Бухенвальд.
Провокатор был переведен в другой лагерь, но и там не избежал суровой кары.
Июнь.
Работаем в команде электриков вместе с англичанами.
Однажды утром забрались на крышу цеха № 636. Роджер, пехотный офицер, очень возбужденный, что-то быстро рассказывает. А я ничего не понимаю: совсем не знаю языка. Впрочем, два слова я разобрал: «оффензива» и «атлантик».
Роджер догадывается о моем затруднении, присел на корточки, жестом приглашает меня и чертит на крыше обломком камня контуры Западной Европы. От Британских островов он проводит две стрелы, потом рисует самолет, человечка и пишет: «1 500 000».
— Понимаю, Роджер! — кричу я и трясу ему руку. — Понимаю! Вторжение, полуторамиллионная союзная армия! — И для верности я повторяю ему по-немецки: — Цвай фронт! Цвай фронт!
Роджер кивает головой и улыбается широко.
Все чаще в нашем «бау» появляется худенькая, светловолосая девушка с большими серыми, пугливо блестящими глазами, и с повязкой «Ост» на руке. Она осторожно пробирается среди груд металла и оставляет в условленном местечке небольшой узелок с хлебом или вареной картошкой. Потом отходит в тень и приветливо машет рукой…
Еще одна судьба… Пятнадцатилетним подростком Надя пережила все ужасы оккупированного Ростова, где у нее убили мать, известную актрису. В числе тысяч других русских девушек ее увезли в глубь Германии, на «невольничий рынок» близ Мюнхена. Сюда съезжались немецкие барыни, подыскивали прислуг, отбирали — с врачебными осмотрами и анализами. «Лучше умереть, чем прислуживать фашисткам», — решила Надя. Она сказалась больной и девушкой «легкого поведения», и ее в числе 28 «неполноценных» привезли на завод.
Познакомились мы с ней на складе, когда ходили за арматурой и мастер убежал оформлять заявки. На другой день в обеденный перерыв она отыскала наш цех и, когда мы вышли, чтобы посидеть на солнышке среди штабелей кирпича, шагнула навстречу:
— А я вас дожидалась. Знала, что вы здесь курите. Очень хочу поговорить с кем-нибудь из наших… — Губы ее задрожали, глаза наполнились слезами.
— Ты очень смелая, увидят с нами — живо в Биркенау угодишь…
С трудом проглотив слюну, она твердо сказала:
— Я не боюсь, все равно…
Надя рассказала, что за «остарбайтерками» нет постоянного полицейского надзора, только бараки с колючей проволокой и негласные шпики из переводчиков. Она давно мечтает убежать из лагеря к партизанам в горы, но все не удается подыскать надежных людей.
С того дня Надя раз десять забегала к нам, принесла два засаленных комбинезона и кепку, карту, нарисованную на носовом платке.
— Как только будет бомбежка, можно бежать… Я проведу вас и помогу спрятаться, — взволнованно говорила она, и мы ощущали ее подле себя, юную, живую, с горячим дыханием. Хотелось сказать ей что-то теплое, хорошее, но слов не находилось, только глубокая грусть обволакивала сердце, напоминая о чем-то, давно ушедшем…
Июль-август.
Внезапно всех русских по распоряжению СС-коменданта Буны Шварца переводят в изолированный лагерь.
Нас держат под двойной охраной эсэсовского и тодтовского батальонов. Все связи с друзьями прерваны. По соседству расположены зенитные части и пехотный полк. Нам известно, что солдаты проинструктированы: «…опоздание в применении оружия таит опасность».
Все равно мы торжествуем: эсэсовцы, как огня, боятся нас, русских. Они спешно изолировали нас, считая, что само присутствие советского человека электризует массу, зовет ее к сопротивлению.
Сентябрь.
Нас доставили в Биркенау. Конец…
Крематории не успевали сжигать трупы. Помимо печей, действовавших на полную мощность, днем и ночью пылали также рвы в лесу, заваленные штабелями человеческого мяса.
Два многолюдных лагеря — еврейский и цыганский — были уничтожены полностью, Взамен сюда согнали остатки варшавских повстанцев. Прибывшие из Венгрии 14 транспортов были «обработаны» за сутки— газовые камеры получили очередную порцию в 20 тысяч человек.
Эсэсовцы торопились. Оба фронта сжимали Германию в неумолимых тисках. И все лихорадочнее и беспощаднее расправлялись гитлеровцы со своими безоружными жертвами.
Гудела пламенем индустрия смерти. Эсэсовцы еще более «рационализировали» систему массового уничтожения людей. Они заставляли самих обреченных укладывать в траншеях бревна и потом ложиться на них. Палачам оставалось только полить их горячим свинцом, как водой из шлангов. Тогда пригоняли новую партию, поверх слоя трупов накладывались новые бревна, на бревна ложились снова люди, свершившие свое последнее дело на земле, и опять гремели автоматы…
Так продолжалось, пока глубокие рвы не заполнились до верху слоеными штабелями из дров и трупов.
Потом все заливалось горючей смесью, вспыхивал гигантский костер. А уже новые партий узников пригоняли к канавам, и дети на руках у истерзанных матерей испуганно кричали…
Нас, русских, держали под сильнейшей охраной.
Как только нас выведут из тесного загона на бойню, на дорогу смерти, как только раздастся между нами пространство хотя бы настолько, чтобы можно было занести руку, грянет последняя битва обнаженного кулака с первоклассным автоматом. Слишком неравная то будет борьба, быстрый исход ее предопределен, мы это хорошо знали. Но и эсэсовцы превосходно понимали, что расправа с нами не пройдет для них безнаказанно.
Вероятно, поэтому нас привезли в Биркенау и вскоре вывезли оттуда в опутанных колючей проволокой вагонах в самое логово осатаневшего перед гибелью зверя.
О дальнейших трагических событиях, развернувшихся в Освенциме, мы узнали спустя несколько месяцев. А произошло там вот что.
В связи с приближением восточного фронта из Берлина поступил приказ: ликвидировать все, что могло бы скомпрометировать гитлеровское правительство: документы, вещественные доказательства — все лагеря вместе с заключенными. Заменивший Гесса главный комендант Освенцима оберштурмбаннфюрер Рихард Бер принял решение уничтожить прежде всего лагеря в Биркенау и поручил сделать это самому надежному из своих приближенных, начальнику всех крематориев гауптшарфюреру Моллу.
Молл отличался особой жестокостью. Он засовывал живых людей в печь крематория так, чтобы половина тела оставалась снаружи, и в полузакрытые дверцы наблюдал за мучениями жертвы. Молл обливал заключенных евреев бензином и поджигал, превращая их в горящие факелы.
Когда было много «сырья», он, засучив рукава, сам бросал трупы во рвы, работая за двоих. Молл любил говорить, что «приказ — есть приказ», и, если бы фюрер приказал ему, он спалил бы собственную жену с ребенком.
Однако о «плане Молла» (уничтожение лагерей с помощью артиллерии и огнеметов) стало известно интернациональной подпольной организации Сопротивления. Были предприняты немедленные меры. Разработанный Юзефом Циранкевичем план состоял из двух вариантов под шифром «J» и «Рота». Первая часть плана «J» — обратиться к мировому общественному мнению с требованием помешать готовящемуся злодеянию была успешно выполнена. По подпольным связям обращение заключенных было переслано в Краков, а затем передано многими радиостанциями Европы.
Что касается второй части плана — «Рота» — организации в лагере вооруженного восстания, то оно не было хорошо подготовлено и окончилось трагически. И все же это было первое массовое вооруженное восстание в Освенциме.
Начать восстание и нанести первый удар эсэсовцам должна была особая команда 4-го крематория Биркенау. Она состояла из 300 человек заключенных, которые по законам Освенцима должны были быть уничтожены в самое ближайшее время. Подпольная организация снабдила команду оружием, ручными гранатами и взрывчаткой, которые тайно выносились с крупповских предприятий.
Но обстоятельства сложились так, что команда вынуждена была начать боевые действия раньше условленного срока, когда соседние лагеря не были достаточно подготовлены. Дело в том, что в лагерях Биркенау находилось мало политических заключенных, не было крепкой организации Сопротивления, как в Освенциме I, а в лагерном самоуправлении подвизались немецкие уголовники и польские фашисты. План восстания стал известен одному бандиту из имперских немцев, и он 7 октября пытался его выдать эсэсовцам. Узнав об этом, повстанцы перешли к немедленным действиям. Они подорвали 4-й крематорий, обезоружили охрану и с боем пытались прорваться за Вислу. Но удалось это немногим — более двухсот узников погибли в неравной схватке с тысячным эсэсовским гарнизоном. Дальнейшей кровавой расправе эсэсовцам помешал налет союзной авиации. На другой день Бер повесил четырех девушек-заключенных из команды, работавшей на «Веркалле-Крупп», обвинив их в краже взрывчатки.
После восстания в Биркенау СС-командование лагеря отказалось от первоначального плана уничтожения всех узников Освенцима и стало поспешно отправлять их в глубь Германии. План эвакуации лагерей Бер назвал «Тоденмаршен», во время этого «марша» были уничтожены сотни тысяч заключенных.