Безграничные страдания выпали на долю наших девушек и женщин. Как ни чудовищен в своей жестокости был наш «Штаммлагер», но еще страшнее — женские лагеря в Биркенау ВIa и BIb. В каждом бараке без окон и полов набито по 600–700 женщин и девушек — польки, русские, еврейки, цыганки, чешки, француженки. Все стриженые, в полосатых балахонах и деревянных колодках, истощенные голодом и каторжным трудом. На трехэтажных нарах без матрацев и одеял ютятся и здоровые и больные.　

Банда озверелых эсманок и капо — упитанных немок, навербованных из проституток и воровок, мучают беззащитных узниц. Весь день те работают на болоте — в воде или таскают кирпичи на строительство пятого крематория. Их избивают резиновыми палками, травят собаками. Лучше погибнуть под открытым небом, чем попасть на 25-й блок в женском лагере ВIа. Он обнесен высоким забором, окна — в решетках, и оттуда только один путь — в газовую камеру. Эсэсовцы помещали туда обреченных на смерть и держали по три-четыре дня без глотка воды.　

Однажды весь лагерь был поднят и выведен на равнину в половине четвертого утра. Эсманки заставили бежать женщин гуськом, прыгать через бревно и наносили удары палками. Всех, кто упал, отправили на 25-й.　

Между такими массовыми «селекциями» исправными поставщиками человеческого топлива для крематориев являются СС-врачи Кениг, Менгеле и Тило. Последнего прозвали «ходячей смертью». В белом халате, сутуловатый, он ходит в сопровождении эсэсовки Хасс и «молодцов» из зондеркоманды по рядам оцепеневших женщин и тычет своей палкой в исхудалых и больных, которых тут же уводили.　

Новая СС-комендантша женских лагерей австриячка Мари Мандель была еще свирепее своего предшественника Хесслера. Мандель — белокурая красавица с лицом готического ангела. Затянутая в эсэсовский мундир с нацепленным военным крестом второй степени, в короткой юбке и блестящих сапогах, она одним прыжком настигает свою жертву и наотмашь бьет хлыстом по лицу, заставляет измученных женщин часами держать на вытянутых руках кирпичи или стоять коленями на острых камнях. Мандель вырывала из рук матерей грудных детей и бросала их во двор на съедение крысам. В ее стеклянных, кукольных глазах нет злобы, только выражение удовольствия и жадного интереса.　

Или эсэсовка Грезе, зверь в облике самой молодой и красивой надзирательницы. Известная своей склонностью к извращениям, она вместе с врачом Менгеле проводила «селекции» и избивала плетью голых женщин, отобранных для газовой камеры.　

…Но и здесь, среди беззащитных мучениц находились героини и патриотки, которые боролись, противодействовали смерти, создавали подпольные организации Сопротивления.　

* *

*

Огромные человеческие массы, как песчинки, втягивались в гигантскую машину смерти, которая их перемалывала. Она была умело сконструирована — экономичное убийство людей с применением новейшей техники — и работала безотказно.　

Вот оно, осуществление человеконенавистнической доктрины «устранить миллионы людей низшей расы…», сатанинского плана «обезлюживания» мира на потребу немецкой «расы господ».　

Гибнут сотни тысяч людей. Но почему, почему если уж цсе равно умирать, они не умирают в борьбе?　

Вернувшись вечером в Освенцим I, мы поднимаем подпольщиков, совещаемся с поляками, с чехами, с немецкими коммунистами, с еврейскими группами. Мы предлагаем:　

— Надо во что бы то ни стало организовать оповещение транспортов с жертвами. Пусть каждая тысяча обреченных убьет хотя бы десяток гитлеровских палачей — так за один месяц можно истребить целую дивизию СС!　

С нами соглашаются. Но… что можно сделать? Разве не ясно заранее, что за каждое слово, брошенное вновь прибывшим, будет тотчас расстреляна сотня заключенных из рабочих команд.　

Мы понимали, что довод этот приводился не из-за малодушия или страха. Надо обдумать вопрос о работе в Биркенау со всей тщательностью…　

Через несколько дней мы расстаемся с Федором Сгибой. По решению центра он уходит в Биркенау. Его переводят на «кранкенбау» цыганского лагеря. Он должен установить на месте, каким образом организовать оповещение транспортов.