Весна наступила рано. Зазеленели поля и деревья. На горизонте, в дымке, виднелась полоска гор — Бескиды. Возрождающаяся красота земли приободрила узников. Даже и они выпрямляются под солнцем, даже у них, обреченных и измученных, ширится грудь, вдыхая весенний воздух.　

Но… с первым порывом ветерка с северо-запада непременно мутился воздух. Головы невольно обращались в ту сторону: там днем всегда висело большое сизо-черное облако, а ночью рвались вверх огненные столбы. Это непрерывно действовали четыре гигантские печи, выпуская «на люфт» то, что было человеческим телом и человеческой мыслью. Аушвиц II — Биркенау (Бжезинка) был огромной фабрикой смерти.　

Сколько ужасных вестей приходило оттуда, сколько душу леденящих слухов… Наша подпольная организация решила непосредственно ознакомиться с положением дел на месте. Кстати, на днях Эрнст сообщил: в Биркенау привезли большую группу французов. Среди узников находится видный общественный деятель депутат Национального собрания Франции Мари Клод Вайян-Кутюрье и активная участница движения Сопротивления Даниэль Казанова. Просил помочь им чем-нибудь из белья. В «беклайдке» собираем внушительный узелок. Постоянная связь с женским лагерем поддерживалась через немецкую коммунистку Герду Шнейдер, работавшую там в ревире (лазарете).　

Удалось уговорить капо команды «баулейтунг» с электриками сходить в Биркенау.　

Еще дорогой мы увидели трупы: накануне вечером десятки машин, набитых раздетыми женщинами, шли к газовым камерам. Те, кто был помоложе и посильнее, выпрыгивали из кузова. Автоматчики «с ходу» перестреляли беглянок. Трупы их не успели убрать с дороги. Так они и лежат, обезображенные, залитые кровью.　

Но вот и Биркенау. Пустырь в несколько квадратных километров, опутанный тремя рядами колючей проволоки. Железнодорожная ветка, кругом болото с тучами комаров. Шоссейные дороги, идущие с востока на запад, рассекали пустырь на три сектора (BI, BII, ВIII). Два первых сектора разделены: дорогой, рвом и платформой. В каждом секторе — по нескольку лагерей, отделенных колючей проволокой под током. В каждом лагере — загон по 20 бараков без окон, переполненных заключенными.　

Рядом с лагерем расположен редкий сосновый лесок, там и находится зона уничтожения. Дымят огромные крематории с серыми квадратными трубами.

^{Аушвиц II — Биркенау. Подъездные пути к фабрике смерти.}

Нам «повезло». Во второй половине дня к разгрузочной площадке подошел эшелон: около двадцати плотно набитых и запломбированных вагонов. «Салоники»… написано было мелом на стенках. Банды пьяных эсэсовцев открыли вагоны. Они вышвыривали людей на одну сторону перрона, а чемоданы, узлы — на другую. Затем торопливо отбирали молодых и здоровых мужчин и женщин и отправляли в лагерные загоны, где из них сначала должны были выжать остатки мускульной энергии. Остальных выстраивали в ряды и гнали к сосновому лесу. Через 10–15 минут на перроне ничего не осталось, кроме нагромождения чемоданов и узлов.　

Людей гнали сначала вдоль железнодорожной линии, потом налево, по направлению к крематориям.　

Шли дорогой смерти, по которой уже прошли сотни тысяч: профессора и священники, рабочие и крестьяне, инженеры и врачи, писатели и артисты, старики и женщины. Здоровые, сильные молодые женщины, созданные, чтобы рожать детей. Никто не знал, что через несколько минут жизнь, которая так неукротимо бьется в их жилах, будет оборвана навеки…

В мужском лагере мы попросили одного югославского коммуниста, к которому имели явки, свести нас с осведомленными людьми. Мы узнали множество леденящих душу подробностей о Биркенау, узнали от людей, бывших непосредственными свидетелями злодеяний.　

Один из них, юноша по имени Алекс, еврей из Белостока, месяц работал в команде заключенных по разгрузке газовых камер. Периодически вся команда подвергалась уничтожению и взамен набиралась новая из физически сильных узников. Алекс спасся чудом: он сорвал с убитого поляка номер, нашил его себе и ухитрился проскочить в рабочие команды.　

— Я еще никому не рассказывал об этом, — говорил Алекс и весь дрожал.　

Вот что мы услышали из уст этого юноши.　

Когда колонну людей пригоняли в зону уничтожения, эсэсовцы объявляли:　

«Завтра пойдете на работу. Дети будут помещены в интернат, вы сможете их навестить. О часе встречи будет сказано».　

После этого партиями в 200 человек людей отводили к газовым камерам, замаскированным под невиннейшие гигиенические учреждения. «Раздевалка», «Дезинфекционная», «Душевая» — висели повсюду вывески. Ничего еще не подозревавшие люди раздевались, обслуживающий персонал принимал на хранение ценности и взамен вручал квитанции. При входе в «баню» каждый получал кусочек мыла.　

Газовые камеры, уходившие в землю, действительно, представляли собой нечто похожее на баню. Здесь были бетонные колонны, оборудованы водопроводные краны, лейки на потолке и мощные вентиляторы. Между бетонными колоннами были проведены две трубы. Они выходили через крышу на поверхность земли — к газонам с цветами и там заканчивались клапанами особой конструкции, через которые эсэсовцы засыпали «Циклон Б» или кристаллы синильной кислоты.　

…Через полчаса мощные вентиляторы приводились в действие, отравленный синильной кислотой воздух вытягивался наружу. Эсэсовцы открывали двери железобетонных коробок. Они вырывали у трупов золотые зубы и коронки, у женщин срезали волосы. Потом в камеры направляли команду заключенных…　

— Мы транспортировали с помощью лифтов, — заканчивает свой рассказ измученный Алекс, — трупы удушенных в печи крематория. 8 газовых камер и 46 печей четырех крематориев одновременно пропускали до 8 тысяч человек. Немцы потом заставляли нас просеивать сквозь мелкие сита золу из печей… Они подозревали, не глотают ли жертвы драгоценности.