Вечером позвонила Ольге на сотовый, рассказала о похоронах.

Они с мужем отдыхали в Дагестане, что-то вроде свадебного путешествия.

Портить настроение Ольге такими новостями не хотелось, но Марина ведь была и её подругой. После неприятных известий я решила сменить тему разговора.

— И что, свекровь вас так просто отпустила? — удивилась я.

— Нам путёвку мой отец подарил, ещё бы она не отпустила, — посмеялась подруга.

Похоже, она счастлива.

— Как на Каспийском море, нравится?

— Да, очень. Мы отдыхаем в Избербаше, здесь море огорожено скалами, образуя бухты, очень классно. А ещё тут есть термальные сероводородные источники.

— Я очень рада за тебя, Оленька.

Утром пришла на работу, села рисовать коллекцию «весна-лето». Курточки я ещё зимой подготовила для Рудольфа, перемешала чёрные модели с пастельными — их должно было хватить с лихвой.

В те годы мы ещё не жили по календарю Института цвета Pantone, который лишь с нового тысячелетия начнёт диктовать миру, в какой оттенок облачать свои мечты. Мы работали по наитию, вслушиваясь в эхо западных трендов. Яковлевич до сих пор считал это моей сверхспособностью — ловить цвет на кончике интуиции. Он не понимал, что я просто внимательно «читала» страницы глянцевых журналов. Дамы видели в Vogue лавандовый жакет, и их подсознание уже начинало охоту. Моей задачей было лишь дать им то, чего они желали, прежде чем они сами это осознают. В итоге вся пастельная линия — пыльная роза, мята, нежный персик — разлетелась мгновенно. Пришлось срочно отшивать дополнительную партию.

***

Я зашла в цех, неся лекала и табель мер на новые сарафаны. Воздух, обычно наполненный мерным стрекотом швейных машин и гулом голосов, показался гнетущим, девочки при виде меня замолчали.

Я подошла к Лене, моей бывшей соседке.

— Лена, привет. Рудольф Яковлевич просит срочно запустить эту партию. Она не подняла головы, но её пальцы замерли без движения.

— Ведьмам здесь не место.

— Повтори, что ты сказала? — я не верила своим ушам.

Она вскинула на меня глаза, полные мутной, первобытной ненависти.

— Все знают, что это ты извела Маринку. Она нам всё рассказала. Что ты ведьма. Прокляла её из зависти, вот она и руки на себя наложила.

Бред сумасшедшей. Но этот бред, казалось, пропитал стены цеха.

— А ты не боишься, что и тебя изведу? — ледяным тоном произнесла я, играя по их правилам. — Хамить ведьмам, знаешь ли, опасно.

Я развернулась, чувствуя спиной десятки колючих взглядов.

— Только попробуй! — донеслось мне в спину. — Мы тебя всем цехом... как раньше ведьм топили. С камнем на шее.

Это был не Дом моды. Это было судилище инквизиции.

Средневековый морок, окутавший стены нашего Дома моды, требовал вмешательства власти. Я решила: пусть Яковлевич сам усмиряет их. Путь до его кабинета лежал через приёмную, где за столом сидела Любочка.

При моём появлении она отшатнулась, словно увидела злую ведьму, её лицо исказилось животным, первобытным страхом.

— Не смотри на меня! — прошипела она, выставив ладони вперёд, будто создавая защитный барьер. — Плюну в рожу, ведьма!

Это было последней каплей. Бланк заявления на увольнение в отделе кадров. Уверенный росчерк пера, одним движением отсекающий прошлое. Заявление легло на стол Рудольфа Яковлевича, как карта Таро, предрекающая неизбежное.

— Кира, ты меня без ножа режешь, — он устало потёр переносицу, не поднимая на меня глаз. — Я остаюсь без дизайнера. Честно, я не вникаю в этот ваш женский... серпентарий, я не понимаю что происходит. Они все настроены против тебя. Поэтому я отпускаю тебя без отработки. Тебе есть куда идти?

В его голосе не было осуждения, лишь растерянность человека, столкнувшегося с иррациональным. Он находился вне этого колдовского круга и не мог понять его законов.

— Есть.

— Хорошо. Удачи, — он протянул мне тяжёлый конверт. — Это премия. За последнюю коллекцию. За твой цвет.

Я поблагодарила директора. Именно эта его неспособность быть скрягой, уважение к таланту, и удерживали меня здесь все эти годы.

Общежитие встретило меня запахом враждебности. И там, в шкафу, меня ждало последнее святотатство. Моё любимое платье изумрудного оттенка. Оно было ритуально убито. Искромсано ножницами, с яростью, направленной на меня.

— Суки, — выдохнула я в пустоту.

Первобытный импульс требовал отмщения — схватить ножницы и обрушить их на их дешёвый синтетический ширпотреб. Но я остановила себя. Вступать с ними в войну, играть по правилам их мести — значило проиграть.

Я начала паковать вещи. Одежда не по сезону отправилась посылкой на адрес Ольги — наш тайный пакт был заключён заранее. Всё остальное — баночки, скляночки, кухонная утварь, вся эта бытовая шелуха, в которой вязнет девичья душа — я оставила им. Пусть пируют на останках моей прошлой жизни и подавятся.

Мой путь лежал на юг, в Геленджик, к родителям, к морю. А затем — на север, в Петербург. Я уезжала не от них. Я уезжала к себе.

***

– Мама, мамочка, - повисла я на ее шее, еле удержалась, чтобы не разрыдаться. Материнские объятия стали первым настоящим убежищем после пережитого.

Лето в Геленджике плавило асфальт и воздух, впереди были две недели отдыха. Первые дни я пыталась раствориться в бездействии пляжа, но моё тело, не привыкшее к такой дозе ультрафиолета, взбунтовалось. Я сгорела. Кожа сходила пластами, словно я змея, сбрасывающая старую чешую. Мамины попытки намазать меня холодной простоквашей были трогательным, архетипическим ритуалом исцеления. Ее пальцы нежно намазывали кислую субстанцию на мою спину. Родителям я наврала, что получила предложение в более престижный Дом моды в Петербурге, в надежде уберечь их их от моей боли, а себя — от их тревоги.

Отец с другом уже освоились в капиталистической действительности, оба загорели — настоящие морские волки. Папа пообещал покатать меня на яхте.

Я сидела у борта судна и любовалась морем и горами. Палитра заката была достойна кутюрной коллекции. Небо переливалось градиентом от персикового крепа до пурпурного бархата. Море же, отражая это великолепие, превратилось в жидкое золото, инкрустированное рубиновой крошкой. В это время волны нежно разбивались о борт судна, заполняя воздух мелодичным всплеском. Горы вдали виднелись тёмными силуэтами, создавая контраст с ярким небом. Всё это создавало атмосферу покоя и красоты, оставляя в душе приятное чувство умиротворения.

Спустившись в каюту, наткнулась на мини-холодильник с напитками.

— Кира, осторожнее, горло заболит, — предупредил отец.

Да, ещё не хватало ангину подцепить, — подумала я и стала попивать холодный лимонад маленькими глотками. Налюбовавшись красивым закатом, мы повернули домой.

— С берега такого не увидишь, — сказал отец, когда мы повернули к дому.

— Это правда. Совершенно иная перспектива.

— Кира, ты взяла с собой альбом? — спросила мама.

— А как же, — улыбнулась я. Это скорее был риторический вопрос — куда я без своего альбома, мы как одно целое. Это мой жёсткий диск для эмоций, мой психотерапевт.

— Нарисуешь нам морской закат на память? — попросила мама.

Она стояла рядом с отцом у штурвала и смотрела вдаль — настоящая жена капитана. Какие же они у меня замечательные.

Пришло время прощаться. Как же хорошо всё-таки дома, с родными. Я подарила маме обещанный рисунок.

— Я для него рамку в багетной мастерской закажу, — пообещала мама.

В конце июля, обновлённая и отдохнувшая, я появилась на пороге квартиры родителей Ольги.

***

Ольгина начальница — Вера Серова, строгая деловая дама с высоко забранным конским хвостом, в очках со стильной оправой и в деловом брючном костюме приталенного силуэта, смотрела на меня пристально. Впрочем, встретила она меня приветливо, похвалила за прошлые заслуги — надо же, она помнит меня ещё с моей первой «Иглы». Но сразу предупредила, что рассматривает модельеров только с высшим образованием, и мне пришлось срочно подавать документы в Санкт-Петербургский университет технологий и дизайна. На заочном отделении не было бюджетных мест, поэтому учиться пришлось платно. После окончания техникума прошло уже пять лет, многое наверняка изменилось, но я успокаивала себя мыслью, что лишними эти знания не будут. Хотя, если честно, самой очень хотелось попасть в колледж Святого Мартина в Лондоне.

Вспомнила давнюю встречу на мосту, как мужчина сказал мне, что я уеду из Липецка и буду учиться в Петербурге — вот всё так и сложилось. А что он там ещё говорил? Москва или Италия...

Первые две недели я прожила у родителей Ольги, подыскивая себе новое жильё. Не хотелось их стеснять. У меня ещё оставались скопленные средства, я могла бы снять дорогую квартиру, но насколько хватит моей заначки — кто знает, поэтому шиковать не рискнула. Поиски не радовали: всё дорого, а комнату в коммуналке снимать совсем не хотелось.

Лидия Ивановна, пожилая дама, строго осмотрела меня, хмыкнула:

— Мужиков водить не будешь?

— Нет, — пообещала я, и мне в руки тут же упали ключи от двухкомнатной квартиры.

— Собираешься жить одна? — оценивающе посмотрела она на мой дорогой наряд. Видимо, размышляла о моей финансовой состоятельности.

— С сестрой, но она позже приедет, — соврала я.

На работе со временем нашла себе соседку, которой и сдавала вторую комнату.

Новый коллектив оказался молодым и адекватным — по крайней мере, никто не проклинал меня и не грозился плюнуть в лицо. Хотя, они ведь ещё не знают, что я ведьма. Август в Питере выдался дождливым, я гуляла по городу, любовалась архитектурой, в парке было сыро, и я с нетерпением ждала сухой погоды. Очень хотелось порисовать.

Тася, моя соседка по квартире, швея из экспериментального цеха, недавно рассталась с парнем и как раз подыскивала новое жильё.

— А что расстались? — поинтересовалась я.

— Он мне изменил, — пожаловалась Тася.

— Приведи себя в порядок, и будет бегать за тобой как щенок, высунув язык, — критически осмотрела я девушку.

Рубрики "До и После" на телевидении тогда еще не придумали, но я уже действовала в таком негласном ключе, преображая окружающих своими советами.

— У тебя глаза потрясающе яркие, зеленые. Подчеркни их теплым рыжим оттенком волос — это создаст идеальный контраст. И обязательно поменяй цветовую гамму гардероба: почему у тебя все серое и синее? Ты же работаешь в Доме моды, а не в офисе с дресс-кодом "невидимка"! — удивлялась я, разглядывая ее образ.

— Так практично же, покупаю, что подешевле. Ещё рост всё время не мой — я маленькая, худая, не в «Детском мире» же мне платья выбирать, — расстроилась она, опустив плечи.

— Всё, с зарплаты выбираем тебе подходящую ткань — что-то легкое, струящееся, чтобы подчеркнуть твою изящную фигуру. Я подгоню лекала под твой размер, а ты договоришься с Серовой, чтобы она разрешила обновить твой гардероб прямо на работе.

— Ой, что ты, Вера Аркадьевна очень строгая, наверное, запретит шить на работе, — посетовала Тася, нервно теребя край блузки.

— Внерабочее время, думаю, разрешит, — настаивала я, уверенно кивая. — Это же инвестиция в твой стиль, а в Доме моды ценят тех, кто выглядит соответственно!

***

Ура, Оленька вернулась после свадебного путешествия! Мы встретились с подругой на работе, и она сразу же похвасталась мне серьгами, которые подарила ей на свадьбу свекровь.

— Представляешь, старинные золотые серьги! Я от неё такого подарка, если честно, не ожидала, — удивлялась подруга, вертя украшения в ушах.

— Может, ещё всё наладится. Она к тебе привыкнет, увидит, что ты любишь её сына, убедится, что Макс не умрёт голодной смертью. Пойдут внуки — она будет о них заботиться, полюбит, и ей придётся с тобой налаживать отношения.

— Я тоже на это надеюсь, — вздохнула Оля.

Я зашла к ней в экспериментальный цех, поздоровалась со швеями. Девчонки, не отрываясь от машин, позвали нас после работы в кино.

— Кира, пошли с нами на фильм-катастрофу «Смерч». Вчера подруга со своим парнем ходила, говорит, просто бомба!

Кино действительно понравилось — мы, недавние жители совдеповских времён, ещё не привыкли к таким потрясающим спецэффектам. Сердце замирало от вихрей и погонь на экране.

Выходные пролетели, как одна секунда. Начались привычные будни модельера. Я снова окунулась в аврал, но на этот раз меня радовало чувство всеобщего участия — коллеги делились идеями, помогали друг другу.

— Привет, подруга, что такая озабоченная? — забежала я к Ольге в экспериментальный цех, заметив её хмурый вид.

— Максим решил идти в армию по контракту.

***

Ольга расстраивалась всё сильнее, а свекровь только подливала масла в огонь, не в силах скрыть свою обиду и ревность.

— Это всё ты виновата, — свирепствовала она, сверкая глазами на невестку. — Не можешь мужа около себя удержать, вот он и сбегает в армию!

Макс не выдержал, его лицо покраснело от гнева — он старался молчать, но на этот раз чаша терпения переполнилась:

— Мама, мне надоели твои скандалы. Зачем ты изводишь мою жену? Оставь Олю в покое, она ни в чём не виновата.

— Вы уже полгода прожили, а она до сих пор не беременна! Нагулялась, абортов понаделала, — свекровь было не остановить, её слова ранили, маскируя глубокий страх одиночества.

— Вот поэтому я и хочу от тебя съехать. Ты не даёшь нам жить спокойно, я люблю Ольгу, — встал сын на её защиту, твердо глядя матери в глаза, пытаясь донести свою решимость.

— С каких это пор для тебя жена стала важнее матери? — не унималась женщина, её голос дрогнул от обиды, выдавая уязвимость под маской агрессии.

— Макс, подумай ещё, — уговаривала Ольга мужа, её глаза наполнились слезами. — А если в Чечню отправят? Я не переживу, если с тобой что-то случится.

***

— Кира, скажи, он вернётся живым? — Ольга задавала один и тот же вопрос снова и снова.

— Я не видела, Оля, честно, не видела. Обещаю, скажу, если увижу.

Свекровь уехала в санаторий в Минеральные Воды, чтобы подлечить расшатавшиеся нервы. А в почтовом ящике Ольга обнаружила письмо. Я как раз была в гостях у подруги и подбила её на "преступление" — вскрыть конверт, не дожидаясь.

— Вдруг что-то срочное, — настаивала я, чувствуя лёгкий азарт.

Мы аккуратно вскрыли его, достали листок и прочитали. Оказалось, это подруга Клары, Люба, написала: она давно вышла замуж, уехала в другой город, а теперь решила нагрянуть в гости — без звонка, как в старые добрые времена, сюрпризом.

Любовь Викторовна, когда мы её встретили, накормили и напоили, удивила Ольгу откровением, которое ударило как обухом по голове:

— Деточка, и как ты так рискнула за Макса замуж выйти? Он же в детстве свинкой переболел, шанс, что у вас будут дети, почти равен нулю. Неужели тебе Клара не сказала?

— Ладно свекровь, но Макс ничего не сказал, а я ему доверяла! — возмущалась Оля, её глаза снова наполнились слезами.

— Может, он сам не знал, — пыталась я её успокоить, зная, как важно в такие моменты не дать гневу перерасти в глубокую обиду.

Макса восстановили в прежнем звании, и парень поехал в горячую точку, оставив нас в напряжённом ожидании.

— Зря отпустила, — усугубила я проблему, не удержавшись от честности.

— Почему? Ты что-то видела? — Ольга вскинула голову.

— Нет. Просто после войны ребята возвращаются с расшатанной психикой, — вспомнила я одноклассников, которые побывали на войне: их преследовали кошмары, вспышки гнева, отчуждение от близких — травма меняла их навсегда.

— Если бы он меня ещё слушал, — закручинилась подруга.

Мы ещё немного посидели на кухне, попереживали, поперемывали косточки Кларе Марковне — это было нашим способом разрядить напряжение, — и я уехала домой.

Люба погостила неделю и уехала восвояси, пообещав приехать, когда Ольгина свекровь вернётся. Они обменялись с Ольгой номерами телефонов. А ещё через неделю вернулась "она".

***

— Клара Марковна, ничего не хотите мне сказать? — потребовала Ольга.

— Ты мне ещё допрос устрой. Сама забеременеть не можешь, а всё на моего сына валишь, — не сдавалась старая карга.

Съездив на сборы, Макс вернулся с новостью, что его отправляют в Чечню. Муж уехал в командировку, а Клара Марковна закатила снохе истерику. Ну не любимому же сыночку, честное слово, нервы трепать! Оля переехала на это время к родителям — жить со свекровью стало невыносимо. На работе Ольга ходила печальная, ругала себя за то, что поддалась на уговоры мужа.

— Кир, привет, мне так страшно, а вдруг с ним что-то случится? А я и знать не буду, — переживала она. — А ещё я хочу ребёнка. Мы поговорили с Максом перед его отъездом, он не хочет никого усыновлять. А я его люблю, как мне его убедить?

— Может, позже сам захочет? Повзрослеет и захочет, — предположила я.

— Он и так меня на пять лет старше, куда ему ещё взрослеть, — не согласилась подруга.

Во второй половине августа в северной столице установились пара сухих дней, и я позвала её в парк погулять. Взяла альбом, чтобы порисовать питерские пейзажи и неспешно гуляющих прохожих, наслаждающихся тёплой погодой. Ольга отказалась, пожаловалась, что у неё болит спина.

***

Гул двигателей «вертушки» въедался в кости. Макс вдавливался лбом в холодное стекло иллюминатора, глядя на проплывающую внизу рваную. Там, под ними, осталась земля, осталась Оля. Её лицо стояло перед глазами — уставшее, с почти незаметными морщинками в уголках губ после признания матери: «Бесплодие». Злая фраза родного человека, которая убивала его вернее любой пули. Оля хочет ребёнка. А он... он не может. Мысль, острая, как осколок, сидела в груди. “Если выживу... если вернусь... надо что-то решать. С матерью. С квартирой. Удержать её. Просто удержать.”

— Завис, командир? — голос Баранова, сидевшего рядом, вырвал его из оцепенения. Рядовой, мужик лет тридцати, уже «тёртый», смотрел понимающе. — Да так... домашнее, — глухо ответил Макс, не поворачивая головы. — Оно самое хреновое, — кивнул Баранов, доставая мятую пачку сигарет. — Хуже растяжек. Дома не ждут — воевать тошно. — Ждут... Только мать с женой... как две кошки в одном мешке. Баранов хмыкнул, не закуривая — нельзя. — Две хозяйки на одной кухне, командир, — та же война, только без патронов. Тут либо один дом — одна хозяйка, либо оба окопа пустыми останутся. Жену потеряешь, а мать... мать есть мать, но жить за неё её жизнь ты не будешь. Макс ничего не ответил. Баранов был прав, до тошноты прав.

Толчок, резкое снижение. Земля ударила по шасси. Рампа пошла вниз, впуская в душный салон запах керосина, горной пыли и чужой, враждебной зелени.

— Ну, с прибытием, салаги, — встретил их уставший, обветренный капитан с кривой, вымученной усмешкой. — Ещё одна партия на курорт. В один конец.

— Отставить шуточки, Терентьев! — раздался за спиной капитана низкий, властный голос. Из тени палатки вышел майор. Сухой, поджарый, с таким взглядом, что, казалось, он сверлит насквозь. Макс шагнул вперёд, вытягиваясь в струну.

— Товарищ майор! Взвод для выполнения задач прибыл. Командир взвода лейтенант Лавров.

Майор молча обошёл его, оглядывая бойцов. Взгляд остановился на лице Макса.

— Боевой опыт есть, лейтенант?

— Никак нет, товарищ майор.

И Макс почувствовал, как это «никак нет» разом сделало его в глазах майора неопытным мальчишкой. Майор коротко кивнул, и в его глазах не было ни упрёка, ни сочувствия — только констатация факта.

— Что ж... Будет.

***

Камни сыпались из-под разбухших от влаги берцев. Макс взобрался на гребень и замер. Под ним, в серой утренней дымке, разверзлась пасть Аргунского ущелья. Величественное, чужое, равнодушное. Таким же равнодушным был и он к этой красоте. Все мысли были там, за тысячи километров, в душной городской квартире.

“Зачем я здесь?” Мысль билась в висках в такт с пульсом. “Не для того, чтобы доказать что-то себе.” Он просто сбежал. Сбежал от Олиных глаз после каждого скандала матери. От мысли: «Не мужик, раз продолжения дать не можешь». От собственного бессилия. Здесь, по крайней мере, всё было честно. Пуля — значит пуля. А не медленное гниение заживо.

— Видами любуешься, лейтенант? — за спиной вырос Терентьев, прикуривая от спрятанной в ладонях зажигалки. — Не советую. Эта красота жрёт людей лучше любой мясорубки.

— Просто... тихо тут, — ответил Макс, не оборачиваясь.

Капитан хмыкнул, выпуская клуб дыма.

— Это обманка. Здесь никогда не бывает тихо. Мы в девяносто пятом по равнине их гоняли, думали — всё. Кровью харкали и мы, и они. А они просто ушли сюда, в горы, в свои норы. А потом, в августе, снова Грозный взяли. Как тараканы из щелей полезли. Так что тишина эта... она просто слух режет. Перед тем как башку оторвёт.

Его слова повисли в разреженном воздухе. Макс смотрел, как дым капитанской сигареты растворяется в бездне, и думал, что именно так, наверное, растворяется и человеческая жизнь. Легко и без следа.

Приказ прилетел по рации внезапно, вырвав из оцепенения. Гудермес. Вокзал. Броня. Через час их «коробочка» уже ползла вдоль железнодорожной насыпи. Внутри БТРа воняло соляркой, потом и страхом. Макс, высунувшись по пояс из люка, резал биноклем мутную даль. Впереди, в стороне вокзала, небо коптило чёрным. Грохот доносился урывками — то глухой, как удар кувалдой по вате, то резкий и сухой, как треск ломающегося дерева.

— Командир, ложится совсем рядом! — крикнул механик. Земля впереди вздыбилась фонтаном.

— Колонна, встать! — заорал Макс в ларингофон, и его собственный голос показался ему чужим. — Спешиться, быстро!

Первый же выскочивший боец, Саня Белов, совсем пацан из-под Воронежа, дёрнулся, словно наткнулся на невидимую стену, и молча, как-то по-детски недоумённо, завалился набок. Макс увидел тёмное, быстро расползающееся пятно на его бушлате и на секунду оглох. Весь мир сузился до этого пятна и до пронзительного, животного страха. А потом страх ушёл. Осталась только звенящая пустота и одна команда в голове: «Работать».

***

Воздух звенел. Или это звенело у Макса в ушах после грохота боя. Он сплюнул на землю — слюна была вязкой, с привкусом пороховой гари и дешёвого железа. Рядом, привалившись к обломкам стены, сидел Терентьев и жадно курил, обхватив сигарету дрожащими пальцами. Он протянул пачку Максу.

— С почином, лейтенант, — выдохнул он вместе с дымом. Улыбки не было. Только глубокие морщины у глаз, ставшие ещё резче на покрытом пылью лице.

— Баранова зацепило, — сказал Макс, глядя, как медик перетягивает ногу его бойцу. Лицо у рядового было белым, как мел.

— Тяжело?

— Жить будет. Пуля в мякоти. Считай, в санаторий поехал, — Терентьев затянулся снова. — А ты... ты, лейтенант, похоже, в рубашке родился. Положить духов с необстрелянными пацанами. А у тебя один «двухсотый» и один «трёхсотый». Лёгкий. Лаки. Будешь Лаки.

Он сказал это так буднично, словно припечатал. Позывной не выбирают. Его даёт война.

В штабной палатке их ждал Лысов. Он молча смотрел на карту, пока Терентьев докладывал. — ...лейтенант действовал грамотно. Огнём подавил, с фланга обошёл. Инициативу не упускал. Потери — один двухсотый и один трёхсотый. Майор поднял на Макса тяжёлый взгляд. В его глазах не было похвалы, только оценка. Как смотрят на инструмент — сработает или сломается.

— Добро, лейтенант. Воюешь, — коротко бросил он. И для Макса это прозвучало весомее любой медали.

Потом они курили у развалин вокзала. Гудермес молчал. Мёртвый город с чёрными глазницами выбитых окон. Он смотрел на них, а они — на него.

— Лаки, — позвал Терентьев, кивая в сторону палатки. — Майор зовёт. Опять, видать, куда-то кинут.

Но Лысов не смотрел на карту. Он сидел на ящике из-под патронов и смотрел в пустоту.

— Всё, мужики, — сказал он тихо, без всякого выражения. — Хасавюрт. Ельцин подписал. Едем по домам. В палатке повисла тишина. Никто не крикнул «Ура!». Кто-то из бойцов нервно хмыкнул. Домой. После этого. С этим внутри.

Терентьев посмотрел на Макса, и в его глазах блеснула горькая усмешка. — Говорю же — фартовый. Приехал, войну выключил. Будто и не было ничего.

Макс вышел из палатки. Он смотрел на чужое, равнодушное небо и впервые за всё это время подумал не о жене, не о матери, а о парне из-под Воронежа, которого убили на его глазах. И о Баранове, который теперь будет хромать. И о том, что война закончилась, а он так и не понял, зачем она начиналась.

***

Мы с подругой пили чай с тортом на кухне у её родителей.

— Мама с папой в театр ушли, — щебетала Оленька.

— Макс звонил? — поинтересовалась я.

— Нет, им не разрешают выходить на связь в части, — с грустью ответила Оля.

— Да, сейчас военным тяжело, — согласилась я.

Звонок в дверь застал нас врасплох.

— Живой! — обвив шею мужа, Ольга повисла на нём.

— Солнышко, ты меня сейчас задушишь, — улыбался счастливый Макс.

— Максим, ты так изменился: загорел, и взгляд у тебя стал более жёсткий, — присмотрелась я к парню.

— Ничего, я его душу отогрею, и он снова станет прежним Максом, — погладила его по небритой щеке Ольга.

Максим обнял жену и поцеловал её в макушку.

— Расскажешь, как воевал? — спросила я.

— Нет, — отвёл глаза Макс.

Я стала собираться домой. Обнялась с подругой, попрощалась с Максом.

— Спасибо, что присматривала за моей женой. Я знал, что ей будет тяжело одной, — поблагодарил меня воин.

А я подумала, что Макс действительно сильно изменился.

***

— Оль, ты в последнее время часто ходишь на больничный, — завела разговор начальница.

— Врачи не могут поставить диагноз, а у меня так спина болит, не знаю, что делать, — делилась проблемами Ольга.

— У моей сестры так было, похоже на проклятие, — поделилась своими соображениями Вера. — У меня есть знакомая бабка, она точно определит, сделано тебе что-то или нет. Вот адрес, — передала записку Ольге начальница.

Боли в спине всё сильнее одолевали подругу. Оля не выдержала и решила воспользоваться рекомендацией.

«Чем она поможет?» — думала Ольга по дороге к гадалке.

— Здравствуйте, баба Нюра. Мне Вера Серова порекомендовала к вам обратиться, — начала Ольга.

— Здравствуй, коль не шутишь. А что ты хотела? Сама виновата, девка. Тебе на смерть сделано. Ты мужа из семьи увела, — начала бабка, глядя на округлившиеся глаза Оли.

Перед глазами встал образ Макса. Какого мужа? У кого увела? Ольга пожалела, что пришла сюда.

— С ума сошла? — не выдержала Ольга. — Он и женат не был.

— Чьи серёжки носишь? Снимай сейчас же, — не смутилась бабка напору клиентки.

— Свекровь подарила, — созналась Ольга, снимая «смертельный» подарок.

— Свекровь из семьи мужа увела? — уточнила ведьма осторожно.

— Нет, не уводила, — выкладывала всю подноготную Ольга.

— Это мать её, говорят, от беременной жены мужа увела. Эти серёжки старинные, свекрови от матери её достались.

— Сделано на них. В церковь отдай или в землю закопай, — сказала ведьма.

— У меня спина болит, — пожаловалась Ольга.

— Пройдёт со временем. Чужую карму отрабатывала. И не советую со свекровью контактировать — похоже, она знает про серёжки. Если ты ей скажешь, она ещё что-нибудь придумает, чтобы тебя извести. Лучше её в неведении держать.

— А мужу можно сказать?

— Можно, если он язык за зубами держать будет, — разрешила ведунья.

— До свидания, баба Нюра, — попрощалась Ольга.

— До встречи, — улыбнулась старушка.

По дороге обратно Ольга обдумывала полученную информацию.

«Что же я тебе сделала? За что?» — глаза предательски заблестели.

— Привет, дорогая, что случилось? — ответила я на звонок.

В ответ раздались рыдания.

— Оля, хватит реветь, едь ко мне сейчас же, — разволновалась я. — Что же у неё случилось?

Поставила чайник в ожидании подруги и вдруг провалилась в пространство. Очнулась от звонка в дверь.

— Оля, проходи, чайку попьём, рассказывай, — приготовилась я слушать. А у самой не выходило из головы увиденное.

Ольга пересказала встречу с бабой Нюрой.

— Верь ей. Я тоже только что видела, как твоя свекровь свечку на смерть тебе в церкви ставит, — не выдержала я. Решила: будь что будет, расскажу подруге правду.

Ольга уставилась на меня, не мигая: — Да что же это такое, за что?

— Похоже, и правда, эта старая карга от тебя решила избавиться, — выдала я. — Что планируешь?

— Максу расскажу.

— Думаешь, поверит?

— Посмотрим.

Мы попили чаю с мятой, чтобы успокоиться.

— Родителям будешь говорить?

— Нет, папа вряд ли поверит, а маму расстраивать ещё больше не хочу. Она знает о нашей взаимной нелюбви, но проклятия — это слишком. Боюсь, она поедет к Кларе разбираться и может сама от неё пострадать.

— Ясно, я тоже буду молчать. Может, сходишь в церковь, со священником посоветуешься?

***

Сентябрь будто бы рассердился на город и весь месяц поливал Питер дождём.

— Ну что за погода, — жаловалась я Оле.

— Привыкай, это не ваш южный Липецк, и уж тем более не Геленджик, — утешала Ольга.

До знаменитой песни Шнурова «Замечательный мужик меня вывез в Геленджик…» ещё семь лет, а то бы Оленька точно пропела мне её в трубку.

— Как дела? — интересуюсь я.

— Переезжаем, представляешь, муж мне поверил и решил вопрос с жильём. Так что я пакую коробки с вещами, а Макс выносит их в машину — с другом договорился, — радовалась Ольга.

— А свекровь где? — удивлялась я, что она ещё не вцепилась подружке в причёску.

— За сердце схватилась, симулирует сердечный приступ, всё как всегда, — жаловалась Ольга.

— Куда переезжаете? — поинтересовалась я.

— На Заневском проспекте Максу дали комнату в общаге, — делилась информацией Оля.

— У него же питерская прописка, как его контора на это согласилась? — удивилась я.

— Майор помог, и Максим выписался от Клары Марковны, — ещё больше удивила подруга.

— Вот сука, единственного сына выжила из квартиры, — ругалась я. — И ты согласна жить в солдатской общаге? Честно? Оль, я не понимаю, вам отец неоднократно предлагал переехать к ним.

— Мой отец — бывший начальник Макса, муж сказал, что у тестя дома будет чувствовать себя не в своей тарелке, — делилась Оля.

— А ты, значит, всё это время у Клары в квартире чувствовала себя в своей тарелке, — подумала я, но вслух не сказала. Ссориться с единственной подругой не хотелось.

— Ладно, давай, пока, — отключила я телефон, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Пока, — раздалось в ответ.

Ольга благоустраивала своё новое жильё, а на работе я всё чаще замечала её улыбку — она просто расцвела, перестала нервничать, боль в спине потихоньку проходила.

***

Новогодняя ночь застала меня одну в съёмной квартире. Оливье, сельдь под шубой, шампанское... Как же быстро несётся время: секунды пробегают мимо меня, я чувствую, как становлюсь старше, но при этом в моей жизни мало что меняется. Нужно что-то с этим делать.

Спросите, почему я отмечала его одна? Вообще-то мы собирались встретить Новый год вместе с Лавровыми, но...

Перед тем как приехать ко мне в гости, они заехали поздравить мамочку с праздником. Оля передавала свекрови подарок, когда та презрительно заметила:

— А что, мой подарок не носишь? Или уже успела серёжки золотые потерять?

— Я их в церковь отнесла, — спокойно, глядя в глаза свекрови, ответила Ольга.

— Что?.. — только и успела выдохнуть старая карга и осела на пол.

С ней случился инсульт, и Лавровым пришлось ехать на скорой вместе с разбитой параличом женщиной.

Чем же ещё нас удивил 1997 год? Посмотрим: умерла Клара Марковна, разбилась принцесса Диана, родину ждало нашествие чеченских боевиков, которые позже скатились до обычных бандитов. Терроризм раскинул свои щупальца по всей стране: нападение боевиков на Дагестан, взрыв поезда Москва—Санкт-Петербург, взрыв на Армавирском железнодорожном вокзале, организованный чеченскими сепаратистами, приведший к человеческим жертвам.

Так, всё, хватит поминать плохое, — одёргиваю себя. — Кира, соберись, неужели больше вспомнить нечего?

На самом деле, год был не таким уж и плохим. У Тани и Миши Вершининых, а Таня всё-таки стала миссис Вершинина, родилась дочка, и подруга назвала её Дианой. Вершинин, конечно, поспорил, мол, мне и одной королевы за глаза хватает, но жене уступил.

Диана Вершинина была такой крошечной и плаксивой, когда я приехала в гости на крестины, что я боялась взять её на руки. Друзья чинно и важно попросили меня стать для неё крестной. Мода на церковь уже вернулась после советского гонения, и теперь я носила гордое имя крестной матери. Священник при проведении обряда сообщил мне, что я должна буду отвечать за духовное развитие своей крестницы перед Богом. «Вот это ответственность!»

Но это так, в общем. А я по-прежнему сдавала сессии, работала и между делом отрисовывала модели для своей новой коллекции. Потому что уже на следующий год я заканчивала институт, и меня в скором времени ждала “Игла”.

— Кира, давай к бабе Нюре вместе съездим, я договорилась о встрече. Тебе в этом году двадцать шесть будет, а ты до сих пор одна, — переживала за меня Оленька, и я поддалась её уговорам.

— Здравствуй, Ольга, как спина? — спросила с порога бабка.

— Уже прошла, — созналась подруга.

— Ты, я смотрю, с подругой приехала?

— Добрый день, баба Нюра. Можно узнать, я всю жизнь одна проживу или встречу свою любовь? — задала я волнующий меня вопрос.

— За белый халат замуж выйдешь, — ответила бабка.

А Ольге не терпелось узнать, будут ли у них дети, хотя бы приёмные, но бабка сказала, что они будут счастливы с мужем вдвоём, и детей у них не будет.

Мы ехали в такси домой молча. Я держала Олю за руку, она пыталась смириться с вынесенным ей вердиктом. Вспомнила реакцию Марины на моё предсказание. Да, Оля определённо не Марина. Она не будет никого обвинять, а просто будет осмысливать услышанное. И сама примет решение: либо принять горькую правду, либо пытаться с этим бороться, отстаивать свои желания.

Загляну немного в будущее. Макс пытался лечиться от бесплодия, но, к сожалению, безрезультатно. ЭКО уже было в России, только стоило в разы дороже, чем в двадцать первом веке. Так что мои друзья по сей день живут вдвоём. Это счастливая пара, с которыми я до сих пор общаюсь.

***

— Бабушка, а расскажи, какое у тебя было дипломное изделие? — спросила меня Василиса.

На диплом мне досталась разработка изделия из кроёного трикотажа. Я сидела в мастерской Дома моды, закалывая на манекене светло-серый трикотаж с геометрическими символами, которые добавляли ткани графичности. Я уже поднаторела в моделировании из ткани, кожи и меха, но, видимо, преподавательница разглядела мои слабые места и дала именно такое дипломное задание. Ещё трикотажем я не занималась — эластичный, капризный материал, который тянется и требует идеального кроя, чтобы не потерять форму. Буду, как говорится, «от скуки на все руки», осваивая новое.

С тканью проще: если она лёгкая и воздушная — моделируешь струящиеся силуэты, полные грации и движения; если плотная — из такой выходят идеальные платья-футляры или жёсткие фалды с четкими линиями. А трикотаж... вот что с ним делать? Кулирка — тонкая, помните, раньше наши папы ходили в трениках с вытянутыми коленками, она хороша для casual-вещей. Рибана часто идёт на футболки, благодаря своей ребристой текстуре. Вот сижу и думаю, что можно придумать из плотного трикотажа: платье-водолазка, конечно, практичное и модное, с его облегающим силуэтом, но уже не оригинальное — а надо, чтобы было «ах», чтобы завораживало инновацией и стилем...

Отшила длинное прямое платье со шлицей для свободы движения, высокими рукавами-фонариками, которые от локтя заужены по руке, создавая драматический контраст объёма и slim-fit. Надела широкий серый кожаный пояс, чтобы подчеркнуть талию и добавить текстурного контраста — кожа с трикотажем всегда выглядит выигрышно. Любуюсь на себя в зеркало: фигура позволяет, так что демонстрирую на себе. Как pret-a-porter оно пойдёт на ура — комфортное, универсальное, с современным урбанистическим шиком. Но как высокая мода — нет, не дотягивает до couture-уровня, где нужны более смелые эксперименты. Бедный манекен, он видит мои творческие муки и испытывает их на себе — сколько ещё я буду колоть его английскими булавками, драпируя мягкий или плотный трикотаж? Сегодня перепробовала варианты с разной плотностью, всё, устала — мысли путаются, пойду домой, чтобы завтра вернуться с свежей головой.

— На следующий день я попыталась провалиться в пространство в надежде увидеть мою дипломную работу. Не получилось.

— Жаль, — опечалилась внучка. — Я тоже не смогла подсмотреть результаты ГИА. Может, когда буду через два года сдавать ЕГЭ, получится.

Я уже заметила, что видения возникают, когда на душе неспокойно, как будто пытаюсь найти ответ, но не нахожу. Но это всё равно происходит помимо моей воли. На ум пришла ещё одна идея: комбинированное трикотажное платье, верх — рыжий с анималистичным рисунком под тигра, вырез горловины — лодочка, низ — чёрный, юбка-тюльпан. Такое простое и такое элегантное, и я ещё не видела такие модели в этом сезоне в журналах мод. Значит, я буду первой. Но теперь стоит задача — найти трикотаж с таким рисунком. На преддипломной практике мой гардероб значительно пополнился трикотажными вещами.

С Верой Аркадьевной у нас сложились добрые отношения, она некоторые мои дипломные наработки попросила переделать на ткань. Так как для трикотажа нужно другое оборудование, и, хотя в экспериментальном цехе стояли и пятиниточный оверлок, и распошивалка, для отшива коллекции этого недостаточно.

Ещё когда я помогла преобразиться Таисии Вербицкой, моей соседке, Вера меня похвалила. А Тася просто воспряла духом, когда увидела себя обновлённую. Девушка каждое утро укладывала теперь уже рыжие локоны, выбирала рубашку цвета хаки в сочетании с брюками того же оттенка. Фигуру решили не разбивать цветами пополам — она слишком мала ростом для этого. Девушка придерживалась стиля тотал-лук. И теперь стройная миниатюрная рыжая лисичка, цокая шпильками по асфальту, ловила на себе восхищённые мужские взгляды.

— С бывшим виделась? — спросила я за ужином.

— Виделась, но возвращаться к нему не хочу, мне с тобой гораздо интереснее, — выдала она.

— Это что ещё за новость? — не поняла я.

— Я хочу научиться так же моделировать одежду, а потом тоже поступлю на заочное в университет, — успокоила меня девушка.

— Тася, а как же семья, дети? Я всё время в аврале, мне не до свиданий, потому и одна, — удивилась я.

— Не переживай, всё у тебя будет, ты просто ещё не встретила свою половинку, — выдала мне соседка, а я улыбнулась в ответ.

Где же мой обещанный белый халат, который мне баба Нюра нагадала? Может, заболею и познакомлюсь в больнице с врачом? Попадать под колёса машины, как Светка, мне не хотелось. Ладно, займусь дипломом. Платье само себя не придумает. Немного порисовав после ужина, пошла спать.

Ночью ворочаюсь, долго не могу заснуть, думы о платье не отпускают, но всё-таки заснула. Вижу, как поднимаюсь по деревянным ступеням на эшафот в кроваво-красном платье до пят с глубоким U-образным вырезом, с подрезами под грудью, пояс обвивает талию медными скрученными жгутиками, с меня слетает алый плащ с капюшоном, ветер уносит его в толпу зевак, люди шарахаются от него. Я оборачиваюсь. И теперь уже вместо эшафота я стою на подиуме, и мне аплодирует весь зал.

Проснулась в холодном поту. Что это было? Предупреждение, но о чём?

Диплом защитила в платье с тигровым верхом и чёрной юбкой-тюльпаном.

А мой «ведьмин прикид» помог мне взять второе место на “Игле” весной 1998 года.

И меня ждала месячная стажировка в Италии.

— Круто, — только и смогла выдавить из себя внучка.